(Дополнительная заметка для читательских групп: строка прямо выше — ещё одна, более тонкая форма предвосхищения событий, как и строки, на которые Спайк уже обращал ваше внимание. Я так, к слову).

Наконец Менгисту сказал:

— Я полагаю, теперь безопасно выходить из укрытия. Даже с их жуткой ношей они, несомненно, ушли достаточно далеко, чтобы нас не услышали и не увидели, когда мы будем возвращаться в Дом Фелтхаммер.

— Давай подождём ещё немного, — сказал Юрген.

— Полностью согласен, — сказал Менгисту.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Бенни сказал:

— А если оно не такое мёртвое, как они подумали?

— Да они, должно быть, вбухали в эту чёртову тварь сотню патронов, разнесли её в клочья, вся эта слизь… оно просто не может быть ничем кроме мёртвого, — сказал Юрген.

— Да, но ты же знаешь, как в кино, — сказал Бенни. — Как раз когда они думают, что монстр сдох, он в последний раз бросается на них.

— Это не кино, — сказал Юрген. — Монстры в кино — не настоящие монстры. Это просто компьютерное дерьмо. В реальной жизни настоящих монстров можно убить, и они остаются мёртвыми.

— Это всего лишь теория, — возразил Бенни.

Менгисту не согласился.

— Боюсь, утверждение Юргена — даже не гипотеза, не говоря уже о теории. Гипотеза — это утверждение о том, что считается возможно истинным, но его нельзя принять за истину, пока все связанные факты и дополнительные свидетельства не будут сопоставлены. А поскольку у нас нет фактов, нет знания о том, как и можно ли вообще погасить жизненную силу в Багбое, я уверен, когда говорю: утверждение Юргена — всего лишь предположение.

По лесу дрогнул протяжный, улюлюкающий визг.

Как по команде, мальчишки вылетели из кустов и метнулись вниз по склону ярдов на двадцать, прежде чем распознали вой койота — а возможно, волка. Осознание этого заставило их остановиться. Когда они оглянулись назад, даже скудный лунный свет подтвердил: шедевр межвидовой инженерии миссис Бэйнберри-Смит не поднялся снова. Облегчение подействовало на каждого одинаково: они разошлись к трём разным деревьям, расстегнули ширинки и опорожнили мочевые пузыри.

Отморозки

Быть на заднем сиденье рядом с Бенни, держать одну его руку в обеих своих — это было сладко. Это казалось правильным.

Харпер Харпер год от года становилась всё гладче и синее, и теперь была уже полностью гладкой, но ещё не до конца синей — поэтому на её бейсболке красовалось одно-единственное слово: ГЛАДКИЙ! Очень немногие знали, что значит «гладкий и синий», хотя те, кто шёл по пути гладкости и синевы, узнавали других, тоже идущих по нему, — независимо от того, сообщали те об этом надписью на одежде или нет. Это не было сектой: они не ходили на собрания, не писали манифестов и не собирались вместе пить отравленный Kool-Aid. Всё было ровно наоборот. «Гладкий и синий» описывало состояние ума и сердца, которое почти гарантировало более устойчивую и счастливую жизнь, чем та, что проживает большинство людей.

Забавная вещь в Бенни — одна из забавных вещей — заключалась в том, что он тоже шёл по пути гладкости и синевы, но не узнавал ни того, что Харпер на нём, ни того, что сам он на нём тоже. Казалось, он вообще не представлял себе этот концепт. Харпер предполагала: по природе он гладкий и синий, но не осознаёт, что за этими качествами нужно ухаживать, — вот и дал чуть-чуть проступить ржавчине, а краске — поблекнуть. Он был настоящим ягнёнком, но, возможно, не сумел взрастить эти качества, потому что его жизнь была переполнена необычайными потрясениями.

Она решила, что именно она даст ему понять, насколько гладкость и синева у него врождённые, и проведёт его по пути к полноте обоих. Как подтвердили сегодняшние бурные события, задача эта обещала быть тяжёлой, даже опасной, но её решимость была не одной лишь бескорыстной добротой. У неё была и эгоистичная причина помогать ему стать лучшей и счастливейшей версией себя: к собственному удивлению, за какие-то часы она начала в него влюбляться.