Их Tac Light показывали, где они примерно находятся, но густая листва не позволяла Бенни разглядеть их.

— После того как мы вытащим отсюда тело Хоторна, мы вернёмся на рассвете и соберём то, что осталось от этого урода, — сказал Кимболл.

— Оставь, — сказала жена директора. Голос у неё уже не был мягким, как прежде: он резал, как её кнут. — И не называй это уродом. Это был шедевр межвидовой инженерии, одно из многих чудес технологии Регула.

— Но если кто-нибудь найдёт эту штуку…

— Никто не найдёт. Падальщики примутся за него, а то, что они не сожрут, быстро сгниёт. Я не хочу, чтобы кто-то увидел агентов ISA на территории кампуса или рядом с ней днём.

— Никто не узнает, что мы ISA. Переоденемся туристами, охотниками — кем угодно.

— Да хоть вы, недоумки, нарядитесь феями-принцессами — всё равно всем будет сразу понятно, кто вы такие. Уже одно то, что вы здесь ночью, — риск. И если бы вы не облажались и не упустили моего прекрасного olla podrida, он сейчас был бы у тебя в машине — живой, — и вы уже были бы на полпути к Зоне 51. Из-за этого дерьма, из-за вашей тупости и рукожопости, моя работа откатилась на полгода, а то и больше.

Эта женщина в чёрном, с кнутом, изрыгающая непотребства, разительно отличалась от — и была куда более волнующей, чем — та Кэтрин Бэйнберри-Смит, которая в платье в цветочек подавала печенье и чай в гостиной. Она почти казалась другим человеком — возможно, злой близняшкой.

Теперь Бенни понял, почему Гэлсбери хотел работать у неё в лаборатории. В одном смысле она была горячей, в другом — холодной. Однако важно было помнить, что рядом с ней с Гэлсбери случилось нечто, что довело его до того, что он ел муравьёв, пока лунулы на ногтях не посинели, — и это было самое безобидное.

Агент Кимболл стерпел выволочку — возможно, потому, что она была горячей штучкой, а он из тех мужчин, для кого порка доставляет удовольствие. А возможно, потому, что она слишком важна для тёмных операций Агентства внутренней безопасности — ISA, — чтобы он осмелился её рассердить.

После того как она закончила сдирать с него кожу, они помолчали полминуты или около того. Затем Кимболл подавил злость — если она у него вообще была, — и заговорил голосом, в котором слышались тревога, а то и сочувствие.

— В тех джунглях двенадцать лет назад тебя укусил не просто какой-то паук. Что это на самом деле было и как на тебя… напали? Что тебе пришлось пережить в тот день, Кэти?

После паузы, в которую могло показаться, что миссис Бэйнберри-Смит вот-вот пожалеет о резкости, с которой только что прошлась по Кимболлу, выяснилось обратное: раскаяния у неё не было ни капли.

— То, что случилось со мной, оставило бы такого нелепого экземпляра, как ты, корчиться на земле, обделав штаны и выблевав кишки. Ни у одного из ваших, ISA-шных, нет мозгов, чтобы выдержать то, что выдержала я. Физическую боль ты, может, и пережил бы, но умственные мучения и эмоциональная пытка тебя бы уничтожили.

Глубоко в горном пиерисе Бенни испытывал к миссис Бэйнберри-Смит больше сочувствия, чем ожидал. Конечно, были её пороки и безумные эксперименты — всё это тоже нужно было учитывать, — но она пекла вкусное печенье, пусть оно и пахло странно, и подавала хороший чай с мёдом, и встретила его в Брайарбуше с тем, что казалось искренним теплом. Он уверял себя, что её прекрасные глаза — лиловые, как наперстянка, — и то, как идеально она заполняла свою обтягивающую чёрную одежду, не имеют никакого отношения к той нежности, которую будили в нём её слова. Она не всегда была сквернословящей безумной учёной. Когда-то она была невинной девочкой, а потом — отважной молодой энтомологиней, и именно к той Кэтрин, к Кэти до загадочного события в азиатских джунглях, Бенни чувствовал сострадание — даже жалость.

— Представь себе, если способен, — продолжала миссис Бэйнберри-Смит, — что значит быть укушенной и получить инъекцию не простого яда — если бы это был всего лишь яд! — а жидкости, которая служит носителем для хранения данных, настолько превосходящим кремниевую память, что нескольких миллилитров достаточно, чтобы вместить всю историю и все знания инопланетной расы, чья цивилизация на тысячи лет опережает нашу. Растяни свой жалкий мозжишко так, чтобы представить: тебя швыряют в море диковинных откровений, странной науки, пугающе чуждых перспектив и обычаев — и ты думаешь, что сходишь с ума, потому что твоё представление о реальности выворачивают наизнанку и вверх дном. Ты чувствуешь, будто твоё истинное «я» поглощают неким чудовищным роевым разумом; будто ты тонешь — не телом, а интеллектом.

К этому моменту Юрген Спир вцепился в правую руку Бенни — от страха и потрясения перед откровениями женщины, — а Менгисту Гидада сначала схватил Бенни за лицо с той же целью, но затем нашёл левую руку товарища и сжал её. Они дрожали от ужаса, который был не совсем неприятен, и каждым вдохом втягивали изумление. Они почти искрили тем видом возбуждения, который взрослые давно забыли — если вообще когда-то его испытывали.