А паукообразный тип, чьё мачете улетело в ночь, очевидно, не видел, как монтировка пронзила ладонь Спайка, не пустив крови и не вызвав крика боли. Он наверняка пожалел бы о своей невнимательности, потому что осмелился выдернуть нож из ножен на ремне и заорать:

— Я тебя выпотрошу, как свинью!

Следом он выдал злобную непристойность, обвиняя Спайка в совокуплении с ближайшим родственником — оскорбление, которое гигант вряд ли воспримет легко, пусть даже у него и не было родственников.

Наблюдая, как перекошенная, но занятная драка разворачивается дальше, Харпер задумалась: почему гигант просто не околдовал этих мужчин, не вывел их из игры, как делал это с Робертом Джерико и другими, оставив им очнуться минут через пять и ломать голову над внезапным необъяснимым исчезновением Explorer и всех, кто в нём был. Он утверждал, что крэгглы людей не убивают; справедливости ради — никто из несостоявшихся угонщиков, похоже, не получил смертельных травм. И всё же нынешняя потасовка, казалось, выходила за пределы даже самого либерального определения слова запугивание, которое он подразумевал — или даже прямо утверждал — как свой единственный приём.

Задумавшись, Харпер не заметила манёвров, с помощью которых Спайк лишил метового психа ножа и впечатал его в левый бок внедорожника. Она вздрогнула, когда истощённая наркотиками связка костлявых конечностей ударилась о заднюю дверь, а лицо прижалось к стеклу так сильно, что черты исказились: он таращился на них, как уродливая экзотическая рыба из аквариума. Он раззявил рот, позволяя полудюжине чёрных гнилых зубов растечься по губам, — а потом соскользнул вниз и исчез из виду.

Бенни сказал:

— «Бояться нечего, хотя может казаться, что есть. Может казаться — очень даже казаться. Но нечего».

Харпер сжала его руку.

— Ты в порядке, милый?

— Это сказал в видеопослании мой двоюродный дед Талмидж, когда сообщил, что отправляет мне наследство авиадоставкой. Дядя Талмидж утверждал, что я могу ему доверять. Я верю, что могу. Думаю, могу. Очень надеюсь.

Стрелок, который секунду назад держался так, будто он — друг из «Заводного апельсина», теперь ковылял всё более широкими кругами, как сломанная заводная кукла, обшаривая асфальт. Спайк окликнул его:

— Эй, дружище. Это ты ищешь?

В правой руке он поднял ключ от дряхлой тачки отморозков — угнанных колёс, которые можно было бросить, когда они отожмут что-нибудь получше. Левой он сделал жест «иди ко мне».

— Обними меня — и я отдам тебе ключ. Можем встречаться здесь каждый год в годовщину нашего вечера и предаваться воспоминаниям.

Уже не уверенный в себе друг, жаждущий ультранасилия, стрелок не побежал в ночь, а рванул к магазинчику при заправке. В другой раз он, возможно, ткнул бы пистолетом кассиру в голову и потребовал бы кассу, но теперь, похоже, усмотрел ценность в том, что граждане стойко держатся вместе, в общем духе общинности.

Мачетник — возможно, отплёвываясь дополнительными зубами — показался на четвереньках и пополз следом за стрелком.

Харпер решила, что дуболом с монтировкой лежит у правого борта Explorer, ждёт, когда вернётся сознание, или притворяется мёртвым.

Спайк сел за руль, захлопнул водительскую дверь и спросил:

— Ты в порядке?

— Я в порядке, — сказал Бенни.

— У нас всё отлично, — поправила Харпер. — Великолепно.

— Я голоден, — сказал Спайк и завёл двигатель.

Ужин

Переходя через парковку от Explorer к ресторану — и снова, когда они вошли внутрь, — Бенни почувствовал, как у него учащается сердцебиение в ожидании чего-то, чего он и сам не мог назвать. Теперь жизнь казалась бесконечной чередой неожиданных драм, всё ускоряющихся и несущихся к глухой стене судьбы.

Те, кто ужинает вне дома в Южной Калифорнии, обычно едят рано, и после восьми-девяти вечера поток посетителей заметно редеет. Ещё каких-нибудь полдесятка лет назад эта привычка объяснялась тем, что культура Золотого штата была так богата возможностями, что большинство предпочитало поскорее перейти к любимым развлечениям, а не засиживаться за ужином. В последние же годы безопасные улицы стали лишь горьковато-сладким воспоминанием, и те, кто по-настоящему чувствовал дух времени, предпочитали возвращаться домой пораньше и запирать двери.