Держа в одной руке нож, в другой — вилку, Спайк переключился на то, что ещё требовало его внимания, — на мясной рулет — и принялся методично его уничтожать.

Бенни сходил в мужскую комнату, Харпер — в женскую, а Спайк остался за столом и эффективно перерабатывал каждую проглоченную молекулу.

Когда Бенни и Харпер вернулись, грязную посуду уже убрали. На столе стояли девять из десяти десертов, перечисленных в меню — все на тарелках, и пока нетронутые.

Спайк счёл нужным объяснить, почему не заказал десятый.

— Белый шоколад — отстой. Он вообще не шоколад. Белый шоколад — это мошенничество.

Бенни попробовал грушевый тарт, Харпер — чизкейк с мандарином; они пили кофе, наблюдая, как Спайк доказывает, что крэгглы не боятся диабета.

— Этот Ф. Аптон Терон, — сказала Харпер, — якобы стоит миллиарды и миллиарды. По словам Оливера Ламберта, он странный старый тип, почти затворник. Его дом — крепость. Охрана уровня «высший класс», куда серьёзнее, чем у Ламберта. Мы не сможем просто так войти к нему, как вошли к Хэнди Дюроку, и он не будет устраивать вечеринку, куда мы могли бы пригласить себя сами. Ты уверен, что мы сумеем добраться до этого мерзавца?

— Проще простого, — уверенно заявил Спайк, поедая кусок торта. Доев последний кусочек, он вытер рот салфеткой, откинулся на спинку в кабинке и вздохнул. — Это было намного лучше, чем еда у тебя дома, Бенджамин. Думаю, я оставлю чаевые в четыреста процентов.

— Шейн сможет купить новую машину, — сказал Бенни.

— Моя щедрость тебя смутит?

— Я уже смущаться не умею.

— Ты скромный человек, — сказал Спайк.

— Я измотанный человек. Мне нужно беречь энергию для вещей поважнее смущения. Например, для ужаса.

Шейн принёс счёт, и Спайк сказал, что заплатит наличными. Пока великан отсчитывал из пухлой пачки стодолларовые купюры, а сумма чаевых всё росла, невозмутимость официанта прошла испытание. В лучших традициях поколения Непрошибаемых Шейн удерживал каменное выражение лица — выражение человека, который уже давно видел всё, что только можно увидеть, и продолжает своё дело, усталый от мира и равнодушный к материальным удовольствиям. Подняв со стола стопку наличных, он сказал лишь:

— Порядочно с вашей стороны, сэр, — словно превратился в британского дворецкого с той степенью мастерства недосказанности, которую требует эта профессия.

Выйдя из ресторана, Бенни, чувствуя, как поднимается тревога, оглядел ночь в поисках чего-то, эквивалентного троице угонщиков, которые нацелились на них у заправки.

Увидев беспокойство спутника, Спайк сказал:

— Пожалуйста, расслабься, друг мой. За эти многие столетия я служил защитником двадцати девяти других людей вроде тебя — мужчин и женщин, которые были слишком добры для своего времени и своей культуры. Двадцать семь прожили долгую жизнь, полную достижений и благополучия.

— А двое остальных? — спросила Харпер.

— Их убили ужасной смертью, — сказал Спайк.

Хотя до Explorer было, может, футов сорок, а вокруг них раскинулась потенциальная арена боя — парковка, — Бенни остановился.

Одной рукой массируя Бенни затылок, Харпер сказала:

— Господи, Спайк, так это же десятипроцентный уровень провала.

Крэггл явно обиделся.

— Это как-то жестоко, тебе не кажется? Я потерял не десять процентов тех, кто был мне поручен. Скорее уж семь. Кроме того, не я сделал так, что их убили ужасной смертью. Ё-моё, ребята. Мне даже печально, что вы думаете, будто это из-за меня.

— Что… что же тогда? — спросил Бенни.

— Они меня не слушали.

— Кто?

— Эти семь процентов. У них была свободная воля, знаешь ли. Я не был им начальником. Я говорил им, что нужно делать, но они этого не делали — и их убили ужасной смертью.

— Перестань говорить «убили ужасной смертью».

— Но их действительно убили ужасной смертью. Не спрашивай как. Мне пришлось бы тебе сказать. А если бы ты знал как, ты, возможно, никогда бы уже не спал спокойно.

— Даже это — уже слишком много информации, — сказал Бенни. — Зачем тебе вообще было говорить, что двое погибли? Почему ты не оставил это при себе?

— Я обязан быть с тобой честным — честным всегда. Это важный протокол крэггла.

— Некоторые протоколы крэггла, — сказала Харпер, — возможно, очень похожи на белый шоколад.

Она перестала массировать Бенни затылок и похлопала его по плечу — будто успокаивая, что его не убьют ужасной смертью… или будто грустно прощалась.

— Честность — всегда лучшая политика, — настаивал Спайк. — Ты же знаешь, что это так.

Он приложил обе руки к сердцу, словно хотел показать, что его ранили.

— Сделайте мне скидку. В любом случае, со второго раза прошло очень много времени.

— Сколько? — спросила Харпер.

— Девятьсот лет. А первый был за девятьсот лет до этого — когда я был новичком.

— Значит, — сказал Бенни после короткой паузы на подсчёт, — можно сделать вывод, что ты теряешь кого-то раз в девятьсот лет. И теперь снова подошло время.

— Вовсе нет, Бенджамин. Это не закономерность.