— Я готов сейчас себе даже руку отрубить за такую возмутительную оплошность, — Таран хмурится. — Думаешь, я рад? Иногда мужиком очень тяжело быть, Люсь. Чуть потерял контроль, и ты уже с пенсионеркой в одной кровати.

— Людмила.

— Люся, — он пожимает плечами.

Я чувствую, как во мне закипает гнев. Горячая волна поднимается от груди к горлу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

— Вы меня мало того, что по мягкому месту ударили, — я встаю на цыпочки, чтобы казаться выше, но это бесполезно, — так ещё Люсей теперь называете? Может, мне вас теперь за фаберже потискать и Лёвушкой назвать? Чтобы было честно?!

Таран продолжает смотреть мне в глаза. Медленно прикрывает пах своей огромной ладонью и отвечает мрачно, с такой непоколебимой серьёзностью, что я на секунду теряю дар речи:

— Не позволю такому непотребству и насилию надо мной случиться. Шалости с тётями, которых называют уже бабушками, меня не интересуют. И даже пугают.

Я раздуваю ноздри.

Воздух входит из меня со свистом. В груди тесно от невысказанных слов, от возмущения, от желания выдрать у Таранова всю его бороду, но бессовестного женоненавистника от моего гнева спасает Андрей.

Мой внук подбегает ко мне и хватает за руку. Ладошка у него горячая и влажная от возбуждения. Глаза горят, щёки розовые, он весь светится от восторга.

— Идём!

Тянет за собой, и я не сопротивляюсь. Позволяю увлечь себя вглубь кабинета.

Я оглядываюсь по сторонам, и гнев медленно уступает место холодному изумлению.

Большой рабочий стол из тёмного дерева. Он массивный, тяжёлый, с идеально гладкой поверхностью. Ни одной бумажки. Ни одной ручки. Только закрытый ноутбук и керамическая кружка чёрного цвета: матовая, без рисунка.

Диван у стены — кожаный, тоже чёрный, с аккуратными подушками. Перед ним журнальный столик из стекла и хрома.

Два кресла перед столом — такие же, как в приёмной, но больше и массивнее. Глубокие, с низкими спинками. Большой стальной шкаф в углу. Покрашен в чёрный матовый цвет.

Я задерживаю на нём внимание.

Он меня пугает.Слишком большой и глубокий для офисного шкафа. Слишком... мрачный. Он стоит у стены, как огромный чёрный зверь, притаившийся в засаде. Ни окон, ни вентиляции. Ручки маленькие, круглые, блестят, как глаза.

Я смотрю на этот шкаф и чувствую, как по спине бегут холодные мурашки.

— Люся, — угрюмо говорит Таранов, — любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

А затем я слышу испуганный вдох в шкафу.

Или мне показалось?

6. За что обидел бабулю?

— Я вот никогда настоящих бандитов раньше не видел, — говорит Андрей и отпускает мою руку.

Он смотрит на Тарана с чистым, детским и без капли страха.

восхищением. Таран проходит к столу и садится в глубокое кожаное кресло. Оно покорно принимает форму его тела и его вес. Он складывает руки на подлокотники.

— А я эти бандитские рожи вижу каждый день, — Таран печально вздыхает. — И надо сказать очень неприятные рожи.

Андрей садится в одно из кресел напротив стола. Его ноги не достают до пола, он болтает ими в воздухе. Смотрит на Тарана снизу вверх, серьёзный, как на допросе.

Тихо спрашивает:

— А каково это — быть бандитом?

Я продолжаю смотреть на шкаф. Ох, не нравится он мне. Совсем не нравится.

Очень подозрительный шкаф.

— Бандитов никто не любит, — отвечает Таран.

Я делаю шаг к шкафу.

— И с ними никто не хочет дружить.

— Потому что вы всех обижаете? — задает логичный и резонный вопрос мой внук.

— Ну не совсем всех, — Таран кидает на меня быстрый, напряжённый взгляд.

Я делаю ещё шаг. До шкафа остаётся метра два. Там точно кто-то есть.

Таран прищуривается на меня, но продолжает разговор с Андреем:

— Вот дядю Витю обидели же, — вздыхает мой внук, даже головой качает осуждающе.

— Дядю Витю?

— Он был тут раньше главным, — терпеливо поясняет Андрей и поудобнее устраивается в кресле, ёрзая по дорогой обивке.

Я почти у шкафа.

Таранов медленно с предостережением качает головой, намекая мне, что не стоит заглядывать в шкаф, но разве можно остановить женщину под пятьдесят?

Нет!

Поэтому я аккуратно хватаюсь пальцами за маленькие круглые ручки и медленно, затаив дыхание, открываю стальные створки.

Застываю. В шкафу убраны нижние полки.

Вместо них — человек.

Молодой мужчина в мятом сером костюме. Пиджак задрался, галстук съехал набок, рубашка выбилась из брюк. Связан по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Белые, плотные, врезаются в запястья, оставляя красные полосы.

Во рту — окровавленный тканевый кляп. Губы распухшие, в уголках запёкшаяся кровь.

А глаза заплыли от свежих синяков. Один глаз почти закрыт, второй щурится печально и обречённо.

Он смотрит на меня.

Не мычит. Не дёргается. Просто смотрит и я читаю в его взгляде всё: страх, стыд, мольбу. И ещё принятие неизбежного, поэтому и не дёргается.

Господи.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.