Ольга сидела на лавке, вцепившись обеими руками в её край, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Не отрываясь. А я лежал на полке голый, прикрытый только драной гимнастёркой, и молчал. Потому что, честно говоря, сам не знал, что сказать. Донельзя дурацкая ситуация.

— Здравствуйте, Ольга! – произнёс я, чтобы хоть как-то разорвать затянувшуюся паузу, которая уже давно переросла даже знаменитую мхатовскую у. – Извините, не знаю вашего отчества…

— Б-борисовна… - немного заикаясь, произнесла женщина, не сводя с меня взгляда. – Но вы же…

— Вот и познакомились, Ольга Борисовна! – нарочно перебил я её. – А слухи о моей смерти сильно преувеличены, если вы об этом хотели спросить.

— Марк Твен[1]? – неожиданно произнесла она и улыбнулась.

— Конечно, Марк Твен! – ответно улыбнулся я. Похоже, первый ступор проходит. – И позвольте спросить, и откуда такие эрудированные люди берутся в обычной деревне?

— Так Олька-то у нас – учительша! – даже с какой-то гордостью произнёс старикан.

— И по какому предмету, Ольга Борисовна? – уточнил я.

— А ты не помнишь, Коля? – неожиданно спросила она меня, нимало этим озадачив. Имя-то своё я ей точно не говорил. – А должен?

Ольга Борисовна опять заплакала, промакивая глаза платком, но быстро взяла себя в руки.

— Немецкий язык, - ответила она, спустя пару секунд.

— А ты думаешь, как мы эту немчуру поняли, что тебя похоронить надобно? Вот она нам и растолковала, как справный толмач! – вновь встрял в разговор старик.

— Немецкий язык? — Я присвистнул, стараясь не выдать удивления.

И тут на меня накатило – похоже, что разархивировался небольшой кусочек памяти Николая. Картинки вспыхивали в моей голове резко, одна за другой, словно кадры старой кинохроники. Они были такими живыми, как будто это происходило непосредственно со мной.

Я вспомнил, как мы с Серёгой Петренко – моим другом и однополчанином неторопливо шли по пыльной улице деревни, покачивая пустыми флягами. Батарея уже вторую неделю стояла на берегу Добрости, прямо у околицы Сокольничей. За это время бойцы отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 55-го стрелкового полка, в котором Коля и служил наводчиком орудия, успели перезнакомиться с местными, покупая у них молоко, яйца, хлеб и другие продукты.

Сёстры Вержбицкие держали хозяйство, и мы с Серёгой частенько заходили к ним за продуктами. Я вспомнил, как впервые переступил порог их низенького домика с резными наличниками, где и познакомился с Ольгой Борисовной – местной учительницей немецкого языка.

Я вспомнил, как таскал для одиноких женщин воду из деревенского колодца, когда выпадало свободное время, и всячески помогал им с тяжёлой работой по хозяйству: колол дрова во дворе, чинил забор, таскал мешки. Просто делал обычную мужскую работу - мужиков в деревне почти не осталось, только малые дети, да старики, типа деда Трофима.

В памяти всплыло, как Ольга Борисовна угощала меня молоком из большой глиняной кружки. Женщина смотрела на меня и тихо говорила, что я напоминаю ей родного сына – Степку, призванного в июне, отправленного куда-то под Могилёв. Я тогда опускал глаза, потому что не знал, что ей ответить.

И вдруг – последний кадр. Самый яркий и самый болезненный: я вспомнил поздний вечер накануне битвы, когда наша часть получила приказ спешно отступать к Кричеву. В деревне в тот вечер царила настоящая суматоха – танковый авангард Гудериана ждали у Сокольничей уже на следующий день.

Я вспомнил, как сидел на бревне через дорогу от дома Вержбицких. Сидел и тупо смотрел в одну точку, но на душе отчего-то было спокойно, как никогда. Я уже знал, что завтра утром останусь здесь с одной пушкой и с шестьюдесятью снарядами против колонны немецких танков, добровольно вызвавшись прикрывать отступление своего полка.

Ольга Борисовна вышла на улицу в тот вечер и увидела меня. Она ещё не знала, что я вызвался на верную смерть, только удивилась, что все уходят, а я сижу… Она подошла ближе и положила мне на плечо свою тёплую ладонь:

- Ты только береги себя, сынок. Ладно?

Я вспомнил, как кивнул, но не сказал ей всей правды...

Я моргнул – и картинки погасли. Я вновь сидел на полке в бане, но смотрел на Ольгу Борисовну уже совершенно другими глазами.

— Ольга Борисовна... — произнёс я, и голос мой дрогнул. — А я ведь вас вспомнил. Парное молоко... вода из колодца... забор…

Она вздрогнула так, словно её ударили.

— Коля... — прошептала она. — Это действительно ты, Коля! – И она бросилась мне на грудь, крепко обняв, как родного сына.

— Простите меня, Ольга Борисовна, - тихо произнёс я, — за то, что вам вчера всей правды не сказал. Не смог… Но я не жалею. Ни о чём. И если бы можно было всё вернуть – я бы снова поступил так же.

Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи сильнее задрожали. А дед Трофим снова перекрестился. И я понял, что буду драться с фрицами до последнего – за Ольгу Борисовну, за деда Трофима, за всех, кто ещё не знает, что их ждёт впереди. И за того двадцатилетнего геройского парня, который не дожил до своей победы.