— Schnell! Schnell! — рявкнул он, ткнув пальцем в деда. Потом, видимо, сообразив, что тот может не понять, добавил на ломаном русском: — Бистро! Бистро!

Дед понимающе затряс головой:

— Я-я, герр официр! Шнель – это мы ферштейн! Сделаем всё быстро и в лучшем виде!

Он говорил сбивчиво и заискивающе, растянув губы в резиновой улыбке и преданно смотря фрицу в глаза. Немец ещё раз окинул взглядом баню: деда, меня, окровавленные тряпки.

После фриц раздражённо сплюнул на пол, бросив через плечо что-то вроде «Russisches Schwein», развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась, оставив небольшую щель. Дед Трофим стоял неподвижно, зажав в подрагивающих руках портки, и смотрел в щель между дверью и косяком — туда, куда ушёл немец. Дед смотрел долго, пока шаги унтера не стихли совсем, и фриц не исчез из его поля зрения. Потом старик медленно и осел на лавку, сгорбившись и поджав свою хромую ногу. Я осторожно отодвинул край гимнастёрки от лица — дышать стало абсолютно нечем, да и осмотреться хотелось. Дед Трофим сидел на нижней лавке, обхватив голову руками, и тихо что-то бормотал, но слова разобрать было невозможно.

— Успокойся, отец, - я положил руку ему на плечо, на этот раз, кажись, пронесло. Спасибо, старче, спас ты меня!

Старик поднял на меня красные слезящиеся глаза.

— А как же иначе, сынок? Ты же наш! А ерманец - чёрт в человечьем обличье! Да и Чудо ведь не зазря же нам явлено, а? Чудо Господне… — снова зашептал он.

— Чудо, так чудо, дед Трофим! - Я аккуратно уселся на полке, придерживая гимнастёрку на груди — пусть я и воскрес, но голому как-то не по себе мне было, да еще и в чужом теле. К нему еще и привыкнуть надо. — Слушай, дед Трофим, — сказал я, стараясь говорить тихо и спокойно. — Ты вот что мне скажи… Ты случайно моего имени не знаешь? Ну… и кем я был? До всего этого…

Старик моргнул, словно не сразу понял вопрос. Потом хлопнул себя по лбу:

— Ой, батюшки, и правда! Тебе же еще и память отшибло! Ох, горе-горькое…

Он засуетился, хлопая себя по груди и ляжкам, словно что-то искал. В конце концов, он вытащил откуда-то из кармана штанов что-то маленькое, прямоугольное, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Держи, сынок. Глянь – твоё это...

Я развернул тряпицу, и из неё на ладонь выпал солдатский медальон — небольшая восьмигранная капсула из черного карболита с закручивающейся крышкой, и маленькая книжечка в тёмно-красной обложке, вся в кровавых пятнах.

Я открыл медальон. Внутри — чистый листок бумаги, свернутый трубочкой. Пустой. Ни строчки не заполнено.

— Ладанка-то[1], гляжу, пустая, — произнёс дед Трофим, заглянув в бумажку. — Не заполнил ты её, сынок. Вот только она, да книжица эта, шерая – вот и всё, что при твоем теле нашлось.

Я взял в руки книжечку в коленкоре стального цвета[2]. Ткань намокла от крови, но буквы на ней читались чётко.

В самом верху, тиснением, уже весьма потёртым: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже профиль Ленина, «Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи» и «Секция коммунистического интернационала молодёжи».

Неожиданно в моей памяти всплыл один любопытный факт начального периода Великой Отечественной: Советский Союз вступил в войну при полном отсутствии единых удостоверений личности у рядового и сержантского состава действующей армии!

Знаменитая красноармейская книжка была введена приказом Наркома обороны только в октябре 1941 года — через три с лишним месяца после начала войны. А сейчас — июль сорок первого. И в карманах гимнастёрки погибшего артиллериста, тело которого я каким-то образом занял, кроме пустого медальона, мог находиться только комсомольский билет.

Я открыл книжицу, на титульной странице которой располагались цветные изображения двух орденов ВЛКСМ: Боевого Красного Знамени и Трудового Красного Знамени. Со временем их станет больше – в моём комсомольском билете их, если память мне не изменяет, было шесть.

В левом углу, в специальном уголке, была вклеена фотография. Чёрно-белая, маленькая, чуть выцветшая от времени, но удивительно чёткая. На меня смотрел молодой парень — совсем ещё пацан. Открытое лицо, высокий лоб, прямые тёмные волосы, зачёсанные на косой пробор.

Глаза — светлые, чуть удивлённые, словно он сам не верил, что его фотографируют. Губы плотно сжаты, сразу видно, что паренёк хотел казаться взрослее, чем есть на самом деле.

Так вот ты какой, никому неизвестный герой… Не знаю, сумею ли до тебя дотянуться, но обещаю – не подведу! Ведь теперь я – это ты, а ты – это я.

— Дед… - хрипло произнёс я, проталкивая вдруг вставший в горле ком. – А зеркало у тебя в бане имеется? – Надо же сравнить - вдруг документ чужой? Маловероятно, но всё-таки. В таких делах мелочей быть не должно.

— Было где-то, - засуетился старикан. – Я кады броюсь – его достаю. А – вот оно! – Он снял с оконца небольшой зеркальный осколок и протянул мне.