Ольга Борисовна поднялась с лавки. Подошла ко мне — и вдруг, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-матерински, прижав мою голову к своей груди. Я почувствовал, как пахнет она молоком и свежим хлебом. И от этого запаха у меня мгновенно сжало горло.

— Береги себя, сынок, — прошептала она. — Ладно?

Те самые слова, которые она говорила Коле вчера вечером, у калитки.

— Обещаю, Ольга Борисовна, — тихо ответил я. — И вы тоже себя берегите.

Она отстранилась, быстро вытерла слёзы платком, поправила его на голове и решительно направилась к двери. Открыв дверь, женщина оглянулась на меня в последний раз — и исчезла. Дверь за ней тихо закрылась. Мы с дедом переглянулись – напряжение нарастало.

— Была у меня где-то верёвочка… - Старик тяжело вздохнул и скрылся в предбаннике.

— Дед, а у тебя нож здесь есть? – спросил я старика, вернувшего в парную с каким-то мотком веревки в руке.

— Был где-то… - почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» - длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. – Такой сойдет?

— Лучше не придумать! – Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.

Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка — деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани — в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.

— Давай, вяжи меня, соколик, - произнес старик, распутав веревку. – Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке – обязательно башку высунет посмотреть... Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь – вона у печки я чистую тряпицу приготовил.

Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг - тук - отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар — один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.

Я мгновенно собрался. Ковш — в правую руку, свинoкол — в левую. Дед, услышав стук, прошептал:

— Кляп толкай, Колька!

Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене — как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня - нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.

Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме – а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.

— Was… Was es für die Scheiße?! (Что… что это за дерьмо?!) – воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.

Я узнал унтера, который приходил раньше - та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно - звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».

Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…

[1] Цитата - «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.

Глава 5

Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким - я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.

— Не надо, Коля!

Лезвие уже почти пробило китель унтера, когда моя рука замерла в воздухе. Я обернулся — и увидел Ольгу Борисовну. Она стояла рядом со мной, дрожа всем телом. Платок на её голове сбился набок, а глаза были полными слёз. Когда она успела забежать в баню, я не заметил. Но она уже была здесь. И именно её крик остановил мою руку, подарив жизнь этому ублюдку в ненавистной форме фельдграу.

— Не бери грех на душу, Коля! - прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. — Пощади... Он же без сознания... Нельзя так… Не по-человечески это!

Я посмотрел на неё — и понял, что не смогу ударить этого гада. И не потому, что пожалел ублюдка. А потому, что в её глазах было столько боли и столько мольбы - я бы просто не смог бы смотреть ей в лицо, если бы хладнокровно прирезал этого фрица прямо у неё на глазах.

— Ольга Борисовна... — начал я, пытаясь держать себя в руках. — Вы не понимаете. Не надо жалеть врага – они безжалостные убийцы! Сегодня я его отпущу, а завтра он отыграется на наших... А насчёт греха… таких вот тварей у меня на душе — уже не счесть. Думаю, что и он не последний. Нелюди они, Ольга Борисовна... Вы сами скоро в этом убедитесь.

Но внутри у меня спокойствия не было. Потому что я знал — она тоже права. С моральной точки зрения. С христианской. С человеческой, в конце концов.