А сейчас со мной случилось странное: по лицу словно жар разлился. Щёки вспыхнули, уши запылали, и я почувствовал, как краснею — словно сопливый школьник, которого застукали у дырки в баню, подглядывающим за девчонками. Стоп. Что?!

Я-то с какого перепуга краснею? Ведь совсем не пацан уже – за полтинник перевалило! Я ж такое в жизни видел, чего этой женщине даже в кошмарных снах не приснится. Не должно со мной такой оказии произойти… И тут до меня дошло: не я это краснею – это реакции моего молодого тела.

Я попытался взять себя в руки, но тело не слушалось, стараясь довлеть уже и над моими чувствами. Оно реагировало так, словно я действительно был двадцатилетним парнем, который впервые оказался в такой ситуации — голый, перед незнакомой женщиной, да ещё и в бане.

Я продолжал краснеть и смущаться, причём, одновременно понимая, что я — старый циник, совершенно не испытываю никакого стыда. Ощущения были такими, словно я разделился — моё сознание жило отдельной жизнью, а реакции тела существовали сами по себе со своими рефлексами, инстинктами, стыдом.

«А вот это уже непорядок, — подумал я, — эту проблему следовало срочно решать. Иначе, в один прекрасный момент, такой раздрай может закончиться очень плохо...»

Дед Трофим, до которого дошло, что это не немцы, зашипел на вошедшую бабу с облегчением:

— Олька, ты что ль? Фух, напужала-то как! Я ведь думал — опять они, ироды… - И старикан обессиленно плюхнулся на лавку. – Чего надыть?

Женщина, которую дед Трофим назвал Ольгой, замахнулась узелком на старика:

— Это ты меня напугал, чёрт старый! Я одёжу справную принесла… ему…

Она подошла ближе, и я увидел сквозь прореху, как у неё дрожат руки.

— Вот, — продолжила Ольга, сунув узел в руки старика, и голос её сорвался. — Переодеть его надобно. Это Степки - сынка мово одёжа… Его в июне призвали… Когда еще теперь поносит? А комплекцией они схожи… Пусть хоть на том свете парнишка в доброй…

Женщина замолчала, сдерживая рыдания, но я видел, как задрожали её губы, а по щекам покатились слёзы. Она промокнула глаза платком, наброшенным на плечи, но слёзы тут же навернулись снова.

— Такой ведь молоденький… — прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у меня внутри всё сжалось. — Мой Степка-то и то постарше его будет… Да за что ж ему так-то, а? Чтобы они все сдохли! Все до единого! Псы немецкие, проклятые!

— Тихо ты, окаянная! – шикнул на неё дед, который, наоборот, собрался и выглядел сейчас весьма решительным и непоколебимым. – Не ори!

Женщина послушно замолчала и зашмыгала носом. Старик поднялся с лавки и, прихрамывая, подошёл к Ольге и обнял её.

— Ты это, Олька… — сказал он тихо, пристально глядя в её заплаканные глаза. — Ты это… сильно не пужайся сейчас, ладно? А?

Она моргнула, явно не понимая, чего он от неё хочет.

— Ты это о чём, Трофимыч?

— Ну, как бы тебе это сказать… - Старик шумно почесал затылок. – Покойник, он, вроде как и не совсем мёртвый… Вернее, совсем не мёртвый… Он… как бы это… воскрес штоль… как Христос…

Ольга отодвинулась немного и с тревогой посмотрела на старика. Потом перевела взгляд на меня, на окровавленную гимнастёрку, которой меня накрыл дед.

— Трофимыч, ты чего несёшь? Опять за воротник заложил? И где только находишь?

— Долго ли умеючи, - усмехнулся старик.

— Была бы жива баба Глаша… А ну дыхни, старый!

Я понял, что деду Трофиму сейчас основательно прилетит из-за меня (узнаваемый душок сивухи от него явственно шёл) и решил больше не тянуть. Я медленно сжал край мокрой гимнастёрки и стянул её с себя одним движением, закрыв себя ниже пояса.

Взгляд Ольги метнулся от старика ко мне, и она замерла. Да что там – остолбенела, словно громом ударенная. Она стояла, широко раскрыв глаза, и я видел, как в этих глазах проносится сложная гамма чувств: ужас, непонимание, надежда, снова ужас, и что-то дикое, первобытное, суеверное, которое не укладывается ни в какие рамки.

— Ой… — вырвалось у неё. Тихо. Как вздох. — Ой… батюшки… - И она схватилась обеими руками за сердце, словно хотела удержать на месте, чтобы оно не выпрыгнуло. — Трофимыч… Ой… Да как же… он же… - Колени у женщины подогнулись, и Ольга медленно начала завалиться на пол.

Дед Трофим, который, похоже, был готов к такому повороту, метнулся вперёд — и успел подхватить Ольгу под руки, прежде чем она рухнула. Затем он, кряхтя и ругаясь вполголоса, подтащил женщину к лавке и усадил её, оперев спиной о стену.

— Ну ты… ну, Олька, ты это… — суетливо бормотал он, набрав в ладони воды и брызнув ей в лицо. — Ты это, не того… Не вздумай помереть… Чудо, оно ведь как снаряд – два раза в одно место не попадает. Ты-то точно уже не воскреснешь…