Глава 1

17 июля 1941 года.

Белорусская ССР

476-й километр

Варшавского шоссе.

Раскалённый воздух дрожал от летнего зноя, заставляя механиков-водителей буквально задыхаться от жары. Они хватали уличный воздух открытыми ртами через распахнутые смотровые люки, но особого облегчения это не приносило – раскаленный двигатель превращал боевое отделение танка в настоящую душегубку.

Пыль, поднятая гусеницами и колёсами тяжёлой бронированной техники, висела вдоль всей дороги плотной серо-жёлтой взвесью, медленно оседая где только придётся: на казённике орудия, на открытой боеукладке, на форме. Она забивала поры кожи и оставляла на языке вяжущий вкус сухой глины и подгоревшего трансмиссионного масла.

Обер-лейтенант Фридрих Хёнфельд - командир роты 4-го мотоциклетного батальона, приданной передовому отряду 4-й танковой дивизии вермахта, пристроившийся на откидном сиденье командирского полугусеничника «Ханомаг»[1], так же, как и все остальные члены экипажа изнывал от жары и пыли. Мало этого, каждая колдобина этих чёртовых «russische Rollbahn» отдавалась в его пятой точке болезненными уколами не ко времени разыгравшегося геморроя.

Жесткая кожаная кобура «Вальтера» натёрла бок до жгучей красноты, а китель насквозь пропитался потом и мерзко лип к лопаткам. Фридрих сглотнул — во рту было сухо, как в пустыне. Даже глотать приходилось с усилием – горло продирало словно крупным наждаком.

«Эта война меня доконает! – горестно подумал Хёнфельд, прикладываясь к фляге с теплой водой, такой же отвратительной на вкус, как и всё вокруг. – Даже если она продлиться всего лишь несколько месяцев, как обещал с высокой трибуны сам фюрер».

Вслух, разумеется, он этого не сказал, хоть и был полностью уверен в надёжности и преданности своего экипажа. Но он всегда следовал проверенному временем правилу: «Hilf dir selbst, so hilft dir Gott» (Помоги себе сам, и Бог тебе поможет), поэтому в таких вот щекотливых моментах предпочитал держать рот на замке.

Рёв мощных моторов авангарда передовой группы Эбербаха[2] сливался в сплошной гул, сквозь который пробивались отрывистый лязг траков, металлический скрежет подвесок и хриплые обрывки команд по рации. Хёнфельд нервно поправил бинокль на груди, скользнув пальцами по пропотевшей коже, оставляя тёмные полосы дорожной грязи на шее.

Что творилось внутри закрытых боевых отделений «троек» и «четверок»[3], шедших в голове колонны, и в которых температура давно перевалила за пятьдесят градусов, обер-лейтенант старался вообще не думать. Если ему так хреново на воздухе – его бронетранспортёр был с открытым верхом – то каково приходится механикам-водителям танков? Только железный германский Ordnung позволял держать строй в этом пыльном раскаленном аду, и машины безостановочно шли вперёд.

Три недели непрерывного изматывающего марша по бескрайним русским просторам. Хёнфельд раньше даже не представлял, насколько велики и обширны эти просторы, по которым, не зная поражений, катилась железная машина вермахта.

Все три недели русские безостановочно отступали, зачастую оставляя технику, склады с боеприпасами и продовольствием. Их сопротивление было похоже на судорожные попытки остановить ударом кулака паровоз, летящий на всех парах. На сегодняшний день никто в Европе, да и во всем мире не способен остановить победное шествие Herrenrasse (Раса господ).

Хёнфельд видел буквально невооружённым глазом, насколько вермахт, работающий как хорошо отлаженный механизм, превосходит это сборище «Der rote Iwan» (Красный Иван), которое и армией назвать даже язык не поворачивается.

Фридрих чувствовал за Рейх даже не гордость, а прохладное скучающее превосходство. Могучая машина играючи перемалывала и пограничные рубежи, и жидкие неумелые армейские заслоны, оставляя позади лишь горы трупов и дымящиеся развалины городов.

- Скорей бы уж взять эту проклятую Москву и отправиться домой - в уютную Баварию с цветущими альпийскими лугами… - размечтался вслух Хёнфельд.

- Фюрер обещал, что зимовать мы точно будем в Москве, - отозвался унтер-офицер Грейзер, старший стрелок. – Но нам бы сегодня до вечера дотянуть – солнце жарит просто невыносимо!

- Согласен, Ульрих! – кивнул обер-лейтенант, продолжая тупо пялиться по сторонам.

Справа и слева от разбитой дороги тянулись нескончаемые поля ржи. Колосья, выжженные июльским солнцем, стояли сухие, ломкие, колыхаясь под лёгким горячим ветром, словно набегающая на песчаный пляж ленивая морская волна. Это мерное движение завораживало, и Хёнфельд с трудом отвел взгляд от этого гипнотизирующего движения.

Обочины дороги, вдоль которой протекала небольшая речушка, обозначенная на карте обер-лейтенанта как «Dobrost-Bach», были размыты недавними ливнями и превратились в вязкую коричневую жижу, куда колёса техники уходили едва не по ступицу, а гусеницы с чавканьем выворачивали комья глины.