— Уел. Неужели я стала настолько предсказуемой на старости лет? — она покачала головой, но её губы уже сами собой растягивались в широкой, совершенно безумной улыбке.

Я смотрел на неё и отчётливо видел, как меняется её аура.

Это было похоже на то, как поворачивается ключ в хорошо смазанном замке. Секунду назад передо мной стояла усталая женщина, мечтающая о вине, тёплой постели и усатом полковнике. А потом что-то щёлкнуло — и от этой женщины не осталось ровным счётом ничего. Плечи развернулись. Дыхание выровнялось и стало глубоким, как у зверя, который встал на след. Зрачки сузились в вертикальные щели, а янтарь вокруг них словно раскалился изнутри.

В её глазах не было ни растерянности, ни страха перед противником, который тысячу лет назад чуть не убил её в амазонских джунглях. Там полыхало чистое, ничем не разбавленное безумие. Восторг. Предвкушение.

«Всё-таки я не ошибся», — с мрачным удовлетворением подумал я, разглядывая свою прародительницу.

Эта древняя сука могла сколько угодно играть в усталую даму, рассуждающую о простых радостях жизни. Могла носить платья, пить дорогое вино, кокетливо смеяться над армейскими шутками Кёрнера и жаловаться на долгую жизнь. Всё это было правдой — но лишь наполовину. Верхним слоем. Тонкой коркой льда над чёрной водой.

Потому что нельзя тысячи лет подряд охотиться на чудовище и не стать чудовищем самой. Нормальный человек ломается после одной войны. После десятка похорон. А она хоронила всех, к кому осмеливалась привязаться, — веками, снова и снова, зная, что следующего убьют по её вине. И когда обычная психика на таком просто рассыпается в труху, её психика поступила иначе: она перестроилась. Выжгла всё, что причиняло боль, и оставила только то, что помогало убивать. Инстинкт самосохранения давно сгорел там же, где и способность бояться. Осталась одна голая механика: увидел, оценил, убил.

И вот в чём вся соль. Она ведь точно понимает, куда я её зову. Понимает лучше меня — она в этом Домусе жила, она знает Домину, она помнит, как Охотник гонял её по джунглям и как она потом месяц восстанавливалась. Любое разумное существо на её месте плюнуло бы и уехало на другой континент. А у неё от одной мысли о смертельной дуэли в городе, набитом супермутантами, загораются глаза, как у ребёнка, которому пообещали игрушку.

Идея умереть её не пугает. Её пугает скука. И вот это по-настоящему роднит её с Ромулусом куда сильнее, чем общая кровь. Они близнецы не только по рождению — они близнецы по диагнозу. Просто один свихнулся на селекции и владычестве, а вторая — на охоте. Двое сумасшедших, тысячи лет гонявших друг друга по глобусу, потому что без этой гонки ни один из них уже не знал бы, зачем существует.

И где-то на самом краю сознания шевельнулась мысль. А что будет со мной? Мне семнадцать в этом теле и около семидесяти в голове, но впереди у меня, если верить всему услышанному, столетия. Сколько веков нужно, чтобы я тоже начал считать смертельный риск развлечением, а обычную человеческую жизнь — невыносимо пресной? Двести лет? Пятьсот? Стану ли я однажды точно так же скалиться на предложение сунуть голову в пасть дракону просто потому, что иначе будет скучно?

Я отогнал эту мысль. Не сегодня. Сегодня мне нужна не философия, а именно такая напарница — совершенно отмороженная, тысячелетне опытная и готовая идти со мной хоть в преисподнюю.

«Что ж, — усмехнулся я про себя, глядя в её горящие янтарные глаза. — Такая родня мне определённо по душе».

*****

Интерлюдия. Охотник

Охотник лежал на холодном, отсыревшем каменном полу карцера. Всё его тело невыносимо ныло, раны, полученные в стычке со странным оборотнем, пульсировали болью, но куда сильнее ран его сжигала изнутри ярость.

Он — член Совета. Один из высших правителей их вида, элита, вершитель судеб всего клана Нео. А сейчас он заперт в этой тёмной каменной кишке, словно провинившийся неофит. Унижен. Растоптан.

Простые члены клана, эти наивные трудяги, искренне верили, что Совет действительно обладает властью. Как же они ошибались. Старейшины были лишь красивой ширмой, за которой скрывался истинный правитель. Та, что на публике льстиво называла себя «первой среди равных», а на деле была безжалостным диктатором.

«Вся такая святая защитница слабых, непогрешимая мать народа… — мысленно прошипел Охотник, сплёвывая на пол горький сгусток крови. — Это мы, твои псы, разводим деспотизм и мараем руки по локоть в крови, чтобы ты оставалась чистенькой. Домина… Тварь. Как же я тебя ненавижу».

Она снова показала своё истинное лицо в ту самую ночь. Когда Охотник, проиграв бой, вывалился из портала эвакуации, его не отправили к целителям. Его немедленно притащили к ней. После короткого доклада о появлении Рем и ангелов Домина лишь брезгливо скривила губы. Ему было заявлено, что им «крайне недовольны». А затем её верный, безмозглый цепной пёс Антей, не тратя времени на церемонии, просто избил его и приволок сюда, в карцер.