А значит, если мои предположения верны, меня ждала довольно неприятная перспектива. Я буду знакомиться с айтерри, привыкать к ним, считать их частью своей жизни, а потом смотреть, как они стареют и умирают. После них появятся другие, потом следующие, затем ещё одно поколение, и так будет продолжаться снова и снова, пока я сам не потеряю счёт столетиям.

Я уже знал, насколько это тяжело. Больнее всего было потерять Асмунда, с которым я прожил около полутора тысяч лет. Когда рядом с тобой столько времени находится собственный сын, постепенно перестаёшь даже допускать мысль, что однажды его может не стать. Он превращается в такую же постоянную часть мира, как Аэтрис, Доминион или звёзды над головой, а затем в какой-то момент остаются только воспоминания.

И это обязательно повторится. Через шесть или семь сотен лет мне придётся потерять Сильвану, если за это время мы так и не найдём способ продлить её жизнь. Когда-нибудь не станет Эмберлис, затем кого-то ещё из тех немногих, кого я сейчас действительно считал близкими. После них появятся новые друзья, соратники, дети и потомки, которые тоже однажды состарятся, пока я буду готовиться к очередному перерождению.

Возможно, именно это за прошедшие столетия изменило меня сильнее всего. Я всё чаще ловил себя на том, что вещи, которые когда-то казались чудовищными, теперь воспринимались лишь как неприятная необходимость. Если цена эксперимента измерялась десятками жизней, я спрашивал не о том, имеем ли мы право его проводить, а о том, насколько важным будет результат. Если ответ обещал пользу через несколько столетий, решение обычно принималось довольно быстро.

Секретные лаборатории Доминиона уже больше сотни лет проводили исследования на разумных представителях практически всех видов, до которых мы смогли добраться. Началось всё ещё с экипажа саларианского разведывательного корабля, который первым обнаружил наши территории. Тех саларианцев давно не осталось в живых, хотя полученные от них данные продолжали использоваться до сих пор.

Отсутствие новых пленников тоже давно перестало быть серьёзной проблемой. Саларианцы размножались через икру, образцы которой удалось сохранить, поэтому исследовательские комплексы получили возможность выращивать новые поколения самостоятельно. Некоторые из этих саларианцев рождались, взрослели и умирали внутри закрытых комплексов, никогда не видя ни одной планеты собственного Союза. Для наших учёных они были прежде всего удобным материалом для долгосрочных исследований другого вида.

И саларианцами дело, конечно, не ограничивалось. О количестве испытуемых из Смертных, Ящеров и Арунов я предпочитал не задумываться без необходимости, особенно когда речь шла о проектах, продолжавшихся десятилетиями. Некоторые программы требовали наблюдения нескольких поколений, другие проверяли влияние определённых препаратов на тысячи существ, третьи были настолько узкоспециализированными, что их результаты потом почти никто не использовал. Но иногда даже побочные открытия полностью оправдывали десятилетия работы.

Именно так появилась полноценная методика увеличения количества биотиков среди арунов. Одарённых представителей других видов мы до сих пор называли лишь наполовину Благословленными, потому что их способности заметно отличались от эфирных возможностей айтерри, хотя сам термин уже давно укоренился и использовался даже в официальных документах. Изначально никто вообще не ставил перед исследователями задачу помогать арунам — нужный результат оказался побочным продуктом совершенно другой программы.

Позже мы передали методику Протекторату практически безвозмездно. Если, конечно, считать безвозмездной цену в виде очищения целой планеты от рахни. Аруны получили возможность заметно увеличить количество собственных биотиков, Доминион избавился от ещё одного заражённого мира, а наши лаборатории получили дополнительные данные о том, как один и тот же подход работает на разных видах.

Когда-то я бы, наверное, долго размышлял о том, насколько правильно вообще использовать разумных существ подобным образом. Теперь такие вопросы возникали всё реже. Я ещё мог запретить бессмысленную жестокость, наказать исследователя за нарушение протокола или закрыть проект, если риск явно не соответствовал возможной пользе. Но сама мысль о том, что ради результата придётся пожертвовать тысячей существ, уже давно не заставляла меня терять сон.

С каждым столетием происходила ещё одна перемена, которую я замечал куда отчётливее и которая нравилась мне намного меньше. Мне становилось всё тяжелее воспринимать жизнь обычного Смертного наравне с жизнью сильного Благословленного. Разумом я прекрасно понимал, что передо мной такая же личность со своими желаниями, близкими и планами, но где-то внутри постоянно появлялась простая мысль: через полторы сотни лет его всё равно не станет. Для меня же эти полторы сотни лет уже давно перестали казаться большим сроком.