— Это не плохо, — добавил Рёта, заметив, видимо, что-то на лице сына. — Просто хочу, чтобы ты понимал: я вижу. И буду помогать, насколько сумею.

— Спасибо, — сказал Кенджи, и в этом слове было больше искренности, чем он от себя ожидал.

Рёта кивнул и поднялся. Разговор на этом кончился, но воздух между ними стал чуть прозрачнее.

Прогулки в парк сделались чаще. Хана и Широ оказались и вправду постоянной компанией — Сатоми быстро нашла общий язык с их матерями, и встречи через день превратились почти в традицию.

Игры росли вместе с детьми. От песочных замков перешли к беготне — салки, прятки, шумные гонки наперегонки, в которых Кенджи то и дело приходилось поддаваться, чтобы не выделяться слишком явно. Racer давал такое преимущество, что скрыть его целиком не получалось, но и показывать в полную силу не стоило.

Широ обожал командовать. Он был старше на год с небольшим и пользовался этим без всякого стеснения: назначал, кто кем будет, придумывал правила прямо на бегу и тут же менял их, стоило игре повернуть не в его пользу.

— Так не считается! — кричал он, когда его салили. — Я сказал, что то дерево — домик! Кто в домике, того нельзя!

— Ты про домик не говорил! — возмущалась Хана, уперев кулачки в бока.

— Говорил!

— Не говорил!

— А вот и говорил, просто ты не слушала!

Хана в таких спорах предпочитала не логику, а напор — бежала быстрее, кричала громче, топала ногой. Уступать она не умела в принципе, и добрая половина ссор кончалась тем, что кто-то отбегал в сторону, дул губы и клялся, что больше не играет, — чтобы через минуту как ни в чём не бывало вернуться обратно. Кенджи не раз ловил себя на том, что наблюдать за столкновением этих двух характеров ему нравится едва ли не больше, чем участвовать самому. Было в этом что-то честное и настоящее, чего он сам, со своим взрослым нутром в детском теле, ещё не научился себе позволять.

Однажды после очередного круга салок, где он дал себя поймать слишком уж явно, Хана вдруг остановилась, шумно отдуваясь, и подозрительно уставилась на него.

— Ты нарочно! — выпалила она. — Ты всё время убегаешь и никогда-никогда не устаёшь! А я вон как! — Она для убедительности похлопала себя по красным от бега щекам.

— Просто я немножко выносливее, — попробовал вывернуться Кенджи.

— Не бывает немножко! — отрезала Хана с той железной убеждённостью, с какой малыши выносят приговоры мирозданию, и, к счастью, тут же отвлеклась на пробегавшую бабочку, забыв про всё расследование.

Кенджи мысленно взял на заметку: дети приметливее, чем кажутся. Осторожнее надо. А Широ, стоявший рядом, глянул на него с тем же прищуром, что и сестра его подозрений, но вслух ничего не сказал — только сосредоточенно засопел, будто откладывая мысль на потом. Сын тактика, что с него взять.

По ночам, когда дом затихал, Кенджи начал пробовать медитацию.

Не по книгам — читать он в свои неполные три ещё толком не мог, хотя буквы уже узнавал, — а по обрывкам из прошлой жизни: смутным сведениям о медитативных техниках, которые он когда-то читал из любопытства, и памяти о том, как в аниме персонажи сосредотачивались на чакре перед боем. Он садился в кровати в темноте, скрещивал ноги настолько, насколько хватало гибкости, закрывал глаза и пытался нащупать то тепло внутри, которое чувствовал с полугода. Тепло было — слабое и ровное, как угли под пеплом. Но управлять им не выходило.

Первые попытки походили одна на другую: он сосредотачивался, чувствовал, как чакра отзывается на внимание лёгким движением, а дальше ничего. Энергия просто оставалась, где была, не желая никуда двигаться.

Рано, наверное, — думал он после очередной неудачи. — Тело должно дозреть. Каналы должны развиться.

Объяснение было разумным, но до конца не успокаивало. Он помнил из канона, что кое-кто начинал базовый контроль довольно рано, хотя большинство всё же позже, ближе к академии. Возможно, три года и правда слишком мало для настоящего результата, и дело было не в нём, а в естественных пределах роста.

Он не бросал — не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы это стало привычкой. Иногда казалось, что тепло чуть смещается под вниманием, но повторить это нарочно не удавалось. А как-то раз, особенно поздно, когда усталость уже мешала сосредоточиться, он ощутил на кончиках пальцев едва уловимый укол статики. Открыл глаза, посмотрел на руку — ничего. Может, показалось. Может, и нет. Он отметил это про себя как первый намёк на прогресс и продолжил на следующую ночь.

Прогресса не прибавилось. Но он не сдавался — терпение было из тех немногих вещей, что прошлая жизнь дала ему в избытке.

Третий день рождения вышел похожим на прошлый — скромным и тёплым, с тортом и гостями. На этот раз позвали не только соседей, но и Хану с матерью, и Широ со всей семьёй, включая отца, который и оказался тем самым Танакой из отдела тактики, о котором обмолвился когда-то Рёта.