Сатоми тоже начала участвовать в тренировках — не сразу, а постепенно, будто присматривалась, прежде чем решиться. Она была шиноби, и Кенджи знал это с самого начала, но видел тому подтверждения реже, чем у отца: мать чаще занималась домом, рынком, повседневными заботами, и её собственная подготовка держалась словно на втором плане. Но однажды утром, когда Рёту вызвали на короткое внеплановое дежурство, она вышла в додзё вместо него.

— Сегодня я, — сказала она просто, закатывая рукава.

Кенджи не ожидал, насколько другой она окажется в роли наставника. Рёта учил через повтор и терпеливую поправку. Сатоми учила через объяснение — рассказывала, почему движение строится именно так, что случится, если сделать иначе, какие мышцы должны работать в каждый конкретный миг.

— Смотри, — сказала она, показывая блок, который Кенджи уже знал от отца. — Твой папа учит тебя форме. А я покажу, зачем форма такая.

Она разобрала механику: как угол руки распределяет силу удара, почему стойка должна быть именно такой ширины, что будет, если развернуть бёдра неправильно. Кенджи слушал внимательно — не потому, что не понимал раньше, а потому, что впервые слышал объяснение целиком, а не по кускам.

— Ты учишь не так, как папа, а лучше. Почему? — спросил он, искренне любопытствуя.

— Я была инструктором, — сказала она, и в голосе прозвучала тихая гордость пополам с чем-то похожим на ностальгию. — До того, как родился ты. Учила молодых генинов.

Кенджи посмотрел на мать другими глазами — не нарочно, не для анализа, а из обычного детского удивления, что родители тоже были кем-то до того, как стали родителями.

— А сейчас не учишь?

— Сейчас учу тебя, — сказала она, и в этом ответе было что-то завершённое, не требующее новых вопросов.

С тех пор тренировки стали смешанными: иногда вёл Рёта, иногда Сатоми, иногда оба сразу, по очереди поправляя разные детали одного движения. Кенджи наслаждался этим больше, чем мог бы предположить, — не оттого, что прогресс ускорился, хотя и это тоже, а оттого, что время с обоими родителями за общим делом ощущалось особенно тепло.

Прогулки в парк продолжались, и компания понемногу росла.

Однажды, в обычный день игры с Ханой и Широ, на площадке появились новые лица — мальчик и девочка в сопровождении строгой женщины, которая держалась поодаль и не садилась на лавочки с остальными взрослыми.

Мальчик подошёл первым. Он остановился в двух шагах от крепости, заложил руки за спину и вздёрнул подбородок — точь-в-точь как делают взрослые, когда хотят показать, что стоят выше происходящего. Смотрелось это на пятилетнем ребёнке до того забавно, что Кенджи едва сдержал улыбку.

— Я Кейске Хьюга, — объявил мальчик так, будто фамилия сама по себе всё объясняла. — Это моя сестра Тоё.

Девочка, младше брата на год с небольшим, молча кивнула и вздёрнула подбородок точно так же, как он, — младшая сестра, копирующая старшего брата, который копировал кого-то ещё.

Хьюга. Кенджи отметил фамилию про себя — клан с додзюцу, с Бьякуганом, один из самых известных в Конохе. И Кейске держался соответственно: не грубо, но с той заученной важностью, которую ребёнок перенимает у старших родственников раньше, чем понимает её смысл.

— И это всё? — Кейске оглядел крепость с прохладным сомнением. — Хьюга не строят из песка. Хьюга строят из камня. У нас в саду стена вдвое выше.

— Это построили мы сами, а не прислуга, — тут же парировала Хана, ничуть не смутившись.

Кейске моргнул, явно не привыкший, чтобы ему так прямо отвечали. Широ прыснул в кулак.

— Мой отец говорит, что настоящий воин не хвалится, — сообщил Кейске, слегка растерявшись и цепляясь за первую подвернувшуюся взрослую фразу.

— Тогда чего ты хвалишься садом? — не осталась в долгу Хана.

На это Кейске не нашёлся что ответить и насупился совсем уже по-детски, вся клановая осанка мигом сползла.

— Можешь помочь сделать лучше, — примирительно вставил Кенджи, пока спор не разгорелся всерьёз. — Раз у вас опыта больше.

Сработало неожиданно хорошо. Предложение не соревноваться, а строить вместе сняло напряжение в один миг. Кейске, довольный тем, что превосходство можно показать делом, а не словами, опустился на колени рядом и принялся руководить укреплением стен с той же уверенностью, с какой только что критиковал, — вот только теперь в голосе прорезался настоящий детский азарт вместо наносной важности.

Тоё пристроилась тише, без слов, но старательно, и оказалось, что руки у неё на удивление ловкие для её лет: ровные стенки из мокрого песка выходили у неё почти без огрехов. Пару раз она забывалась и начинала улыбаться, увлёкшись, а потом, спохватившись, снова поджимала губы с важным видом — держала лицо, как учил, наверное, кто-то дома.

Через час крепость превратилась в нечто внушительное — общими усилиями пятерых детей с очень разными взглядами на архитектуру. Ссорились из-за рва, спорили, с какой стороны нападут «враги», дважды чуть не подрались из-за одной особенно удачной башенки, но всякий раз мирились быстрее, чем успевали всерьёз обидеться.

Кейске отряхнул ладони от песка и оглядел результат с явным удовлетворением.