Сатоми он пока ничего не говорил — не хотел тревожить её без причины и без понимания, что именно происходит. Но наблюдал сам, и в додзё наблюдал особенно внимательно.

Кенджи сидел в углу каждое утро, смотрел на ката молча и неподвижно, а для годовалого ребёнка одно это уже было необычно — у иных генинов на такое терпения не хватало. Но дело было даже не в терпении. В глазах сына читалось что-то похожее на анализ, будто он не просто следил за движениями отца, а запоминал их и примерял на себя.

Однажды, через неделю после того как Рёта показал простой блок, Кенджи попытался повторить его сам — стоя, неуклюже, явно не понимая всей глубины движения. Но угол руки вышел правильным. Не приблизительным, а именно правильным, с точностью, какую Рёта видел у генинов после полугода муштры.

В то утро он сел на пол додзё и долго молчал.

Он думал о войне, которой ещё не было, но которая всем своим отсутствием кричала о собственной неизбежности. Думал о том, что пережил сам: Первая началась почти без предупреждения, и Коноха оказалась к ней не готова. Думал о сыне, который непонятным образом рос быстрее положенного, и о том, что это могло означать либо одарённость, либо что-то другое, чему он не знал названия.

Беспокойство не уходило — оно лишь меняло форму, из смутного ощущения превращаясь в конкретный вопрос: что мне со всем этим делать?

Прятать талант неправильно, если это талант. Но и списывать странности на одарённость неправильно, если дело не только в ней. Рёта решил единственное, что мог решить шиноби с пятнадцатилетним стажем и сыном, которому не было ещё и двух лет: наблюдать дальше, а если способности настоящие — направить их. Лучше под его присмотром, чем вслепую. Лучше готовить сына к тому, что придёт, чем притворяться, будто оно не придёт.

Про систему он не знал и знать не мог. Видел только результат — мальчика, который двигался не так, как должен был, и смотрел иногда так, словно прожил уже с десяток лет.

Рёта решил начать на следующее утро.

* * *

Кенджи не подозревал о ходе мыслей отца, но перемену в его взгляде заметил — тот стал внимательнее и дольше.

Сразу он не придал этому значения; мало ли что подмечают родители. Но наутро, когда он по обыкновению сел в углу додзё, Рёта оборвал ката раньше обычного и повернулся к нему.

— Встань, — сказал он.

Кенджи встал.

— Повтори.

Отец показал движение — медленный шаг вперёд с одновременным блоком, простейшее из того, чему учат в академии в первый же месяц. Кенджи попытался повторить. Тело слушалось лучше, чем год назад, но всё равно не идеально, и угол вышел почти верным. Почти.

Рёта молча поправил ему руку — на сантиметр, не больше. Потом кивнул.

— Снова.

Так повторилось раз десять. Кенджи уставал медленнее, чем ожидал: Racer работал и здесь, давая телу пусть не выносливость, но чутьё на то, как двигаться экономнее. К десятому разу движение выходило стабильно правильным.

Отец смотрел на это без улыбки, но и без напряжения — просто внимательно, как смотрят на то, что требует решения.

— С завтрашнего дня, — сказал он, — будем заниматься вместе. По утрам.

Кенджи кивнул — коротко, ещё не слишком уверенно, но с жадностью, которую не сумел скрыть.

С того утра распорядок изменился.

Рёта поднимал его рано, ещё до того как просыпалась мать. Начинали с растяжки: отец показывал движение, Кенджи повторял, насколько позволяло тело. Получалось не всё — не хватало выносливости, силы, навыка. Racer давал координацию, но не умение ею пользоваться, и это приходилось добывать самому.

Отец не торопил. Поправлял молча, иногда придерживал руками, помогая телу понять, куда следует тянуться.

После растяжки был бег — короткие отрезки по двору додзё, туда и обратно. Для двухлетнего ребёнка это выглядело почти комично, маленькие шаги на грани падения. Но Кенджи замечал то, чего, кажется, поначалу не замечал отец: скорость шагов была выше нормы. Не намного, но достаточно, чтобы однажды Рёта остановил его на середине пробежки, долго смотрел и лишь потом коротко бросил «хорошо» и продолжил.

Во время этих занятий Кенджи думал мало — просто выполнял, чувствовал тело, привыкал к нему заново через движение. В этой простоте было что-то приятное. Не надо было строить долгих планов или разбирать политику Конохи, только растяжка, бег, повтор.

Иногда посреди упражнения он ловил на себе отцовский взгляд — изучающий, с лёгкой тенью тревоги. Кенджи не понимал, что отец видит в нём что-то странное; ему казалось, что тот просто хочет вырастить сильного сына, а это обычное желание для шиноби. Он ошибался, но не критично — направление всё равно было верным.

Зима сменилась весной, и утренние тренировки стали таким же естественным фоном жизни, как завтрак или сон. Кенджи привык просыпаться до рассвета, привык к холодному воздуху додзё и к запаху дерева и старого металла с развешанного по стенам оружия.