Работает всегда, — подумал он, и в этой мысли была не только логика, но и что-то похожее на решимость. — Будет работать, когда мне это понадобится больше всего.

Кенджи мысленно выбрал первый пункт — и почувствовал, как сердце, маленькое, годовалое, бьющееся слишком быстро от волнения, на секунду замерло в ожидании.

КАЧЕСТВО: RACER — АКТИВИРОВАНО

Следующий ролл: через 1 год

Черта активировалась тихо — не вспышкой, не болью. Просто что-то в теле перестроилось, как будто кто-то взял плохо настроенный инструмент и подтянул все струны до правильного натяжения. Кенджи пошевелил пальцами, сначала медленно, потом быстро, и почувствовал почти детский восторг от того, насколько точно они слушались.

Получилось, — подумал он, и это была чистая, незамутнённая радость. — У меня получилось.

— Кенджи, — позвала мать. — Смотри.

Она задула свечу на торте. Огонёк погас, поднялась тонкая струйка дыма, все захлопали. Мие серьёзно кивнула, одобряя происходящее.

Кенджи захлопал тоже — и поймал себя на том, что ладони сошлись точно там, где он хотел, без промаха, без неловкости годовалого ребёнка. Он рассмеялся, по-настоящему, искренне, не понимая до конца, смеётся ли он от системы или просто от того, что вокруг тёплый дом, любящие родители и торт.

Рёта смотрел на сына. Что-то в движениях Кенджи зацепило взгляд шиноби — отец чуть прищурился, оценивающе, потом улыбнулся, тепло, без обычной своей сдержанности.

— Ловкий растёт, — сказал он тихо, скорее себе, чем кому-то.

Кенджи не понял, услышал ли он это случайно или отец хотел, чтобы он услышал. Но почувствовал гордость — глупую, детскую, настоящую.

Той ночью Кенджи лежал в темноте и вытянул руку перед собой. Пошевелил пальцами — медленно, потом быстро, потом так быстро, как мог. Быстрее, чем должен был уметь годовалый ребёнок. Он рассмеялся тихо в темноте, один, просто от удовольствия чувствовать тело, которое наконец немного слушалось.

Потом смех затих, и пришли мысли — спокойнее, серьёзнее.

Хорошо, — подумал он. — Но тело всё равно маленькое. Черта даёт потенциал — реализовывать придётся самому.

За окном над Конохой прошли две тени — патруль. Кенджи успел заметить детали, которые год назад пропустил бы: угол наклона тела при прыжке, распределение веса.

Рефлексы, — понял он. — Не только скорость. Восприятие тоже изменилось.

Он подумал о родителях за стеной — о том, что не знает, кем они являются для деревни. Генины, чуунины, кто-то выше — он не знал, и сейчас, лёжа в темноте, решил, что это даже не важно. Важно было то, что они возвращались домой. Что пели колыбельные. Что отец улыбался ему за дверью додзё.

Тринадцать лет, — повторил он про себя, не как расчёт, а как обещание. — Я успею стать достаточно сильным. Я не подведу их.

Значок в правом верхнем углу поля зрения светился ровно, отсчитывая время до следующего ролла.

Кенджи закрыл глаза и заснул прежде, чем успел придумать ещё одну мысль.

Глава 2. Год второй

Примечание: Глава переписана.

Зима в Конохе была мягче, чем в России. Снег ложился редко и таял быстро, оставляя на немощёных улицах грязь. Кенджи смотрел на это через окно и по привычке подмечал детали — направление ветра, толщину облаков, тот час, в который отец обычно возвращался с заданий.

Второй год жизни прошёл спокойнее первого. Тело росло, сознание привыкало к бытию, и граница между Дмитрием и Кенджи постепенно стиралась — не до конца, но достаточно, чтобы он перестал каждое утро заново удивляться собственной чужеродности.

Racer работал хорошо. К полутора годам он уже бегал, а не ходил, и падал заметно реже, чем полагалось ребёнку его возраста. Координация пришла раньше срока, а вместе с ней пришла скука: тело развивалось быстрее, чем позволяли приличия для годовалого. Приходилось сдерживаться и иногда падать специально — не всегда, но достаточно часто, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Сатоми не замечала. Или замечала, но не придавала значения — дети развиваются по-разному.

Отец замечал всё.

* * *

Рёта Ямасиро служил Конохе пятнадцать лет. Первая война забрала у него двоих товарищей по команде и часть слуха на левое ухо — эхо взрывной печати, сработавшей слишком близко. Он знал, каково это — смотреть на генина, по сути ещё ребёнка, и видеть перед собой солдата. Знал слишком хорошо, чтобы желать того же собственному сыну.

Кенджи был странным с самого рождения. Не капризным, не болезненным — с этим Рёта справился бы легко. Странность была другого рода, и её он не умел назвать словом.

Замечать он начал месяцев в восемь. Взгляд сына иногда уходил в сторону — не на предмет, не на звук, а просто в пустоту, и держался там по нескольку секунд, будто мальчик что-то обдумывал. Дети так не смотрят без причины. Потом была ходьба, слишком ранняя и слишком уверенная, а следом — координация рук, которая улучшилась за одну ночь, словно кто-то щёлкнул переключателем. Рёта был шиноби и умел замечать, когда что-то не укладывается в привычную картину.