Перемена ощущалась не так, как в прошлые два раза, — не во внешнем движении, а в чём-то глубоком и почти неуловимом. На мгновение по коже скользнул лёгкий ветерок, хотя воздух во дворе стоял неподвижно, не шевеля даже песчинки на крепости. Кенджи невольно поднял голову и почувствовал что-то вроде лёгкости, будто тело на долю секунды стало чуть меньше привязано к земле.

— Кенджи! — требовательно позвала Хана. — Ров или не ров?!

— Ров, — отозвался он, моргнув, чтобы вернуться в момент.

Что именно изменилось, он до конца не понял — ни видимого эффекта, ни вспышки силы, только внутреннее ощущение, что где-то глубоко появилось новое, связанное с воздухом и высотой. Он посмотрел вверх — на чистое весеннее небо, на пару птиц над крышами — и ощутил странную, необъяснимую тягу.

Позже, — решил он, возвращаясь к игре. — Позже разберусь, что это значит.

Остаток дня катился обычным праздничным чередом. Крепость всё же достроили — со рвом, которым Широ гордился так, будто в одиночку вырыл канал, и с кривой башней, которую Хана украсила найденным пёрышком и запретила кому-либо трогать под страхом смерти. Взрослые беседовали группами, Сатоми смеялась над чем-то с матерью Ханы, а Рёта с Танакой нет-нет да и возвращались к негромкому разговору, явно не для детских ушей.

Когда гости стали расходиться, Хана на прощание снова серьёзно, обеими руками, потрясла Кенджи ладонь — это стало их ритуалом, торжественным и оттого ещё более смешным. А Широ, уже у калитки, вдруг обернулся с загоревшимися глазами.

— В следующий раз копаем подземный ход! — выпалил он так, будто открыл величайшую военную тайну. — Настоящий! Под всей крепостью!

— Подумаем, — пообещал Кенджи серьёзно, и мальчик, кажется, остался вполне доволен.

Вечером, когда дом затих и родители легли, Кенджи лежал в темноте и пытался разобраться в новом ощущении. Тепло чакры внутри казалось теперь чуть иначе настроенным — будто к привычной пульсации прибавился тонкий призвук, как лишняя струна в инструменте.

Он попробовал привычную медитацию — сел, скрестил ноги, закрыл глаза, потянулся вниманием к чакре. На этот раз тепло отозвалось иначе: не сильнее, но словно легче поддавалось. Вывести его наружу он по-прежнему не смог — тело оставалось слишком юным для настоящего контроля, — но собственная чакра ощущалась чуть отчётливее, чем накануне.

Прогресс, — подумал он без всякого торжества, просто отмечая факт. — Медленный, но всё-таки прогресс.

Год позади, Skyward активирован. Ещё одна способность легла поверх растущего фундамента: Racer для тела, Piercing Eyes для зрения, а теперь Skyward — для будущей природы чакры, какой бы она ни оказалась.

Кенджи открыл глаза и посмотрел в темноту потолка, на то самое пятно в углу, изученное за три года до последней трещинки и теперь почти неразличимое, но знакомое по памяти.

Одиннадцать лет до войны, — подумал он, сверяя счёт, как делал каждый год. — Время идёт. Я тоже расту.

Он лёг, закрыл глаза и позволил себе уснуть — усталый после длинного дня, полного песка, друзей и нового, едва ощутимого прикосновения неба где-то глубоко внутри.

Глава 4. Год четвёртый

Примечание: Глава переписана.

Весна четвёртого года выдалась тёплой, и додзё снова открыли уличному воздуху — раздвижные двери стояли настежь почти каждое утро, впуская запах травы и далёкий гул просыпающейся деревни.

Кенджи давно перестал думать о тренировках как о чём-то особенном; они просто стали частью дня, как еда или сон. Растяжка, бег, повторение движений. Но в этом году добавилось новое: Рёта начал показывать первые формальные ката тайдзюцу — не отдельные движения вразнобой, а связки, которым учат в начале академии.

— Это база, — сказал он, демонстрируя первую форму медленно, шаг за шагом. — Не самая зрелищная, но если знаешь её телом, а не головой, остальное строится проще.

Кенджи смотрел и пытался повторить. Выходило не сразу — отдельные движения он уже умел, но соединить их в плавную последовательность оказалось труднее, чем он ждал. Тело путалось в переходах, забывало порядок, иногда заваливалось набок на развороте.

— Ничего, — сказал отец, не дожидаясь, пока Кенджи расстроится вслух. — Я тоже падал. Все падают.

Слышать это было неожиданно приятно — не потому, что снимало вину за ошибку, а потому, что в словах звучало что-то похожее на товарищество, а не просто наставление.

Кенджи падал ещё много раз за следующие недели. Иногда бывало обидно — не из-за самой ошибки, а из-за разрыва между тем, как тело должно было слушаться по всем расчётам, и тем, как оно слушалось на самом деле. Он злился по-настоящему, по-детски: садился на пол додзё и несколько секунд просто кипел от досады. Рёта в такие минуты не торопил — садился рядом и ждал, пока злость пройдёт сама.

— Злость не помогает рукам двигаться правильно, — заметил он однажды. — Только мешает.

— Знаю, — буркнул Кенджи, всё ещё немного надувшись.

Отец улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.