— Что же ты на клинок смотришь, а, Асума? Твой противник — я. Вот за мной и следи.

Я снова сблизился и повторил замах. В этот раз он даже не стал подниматься — перекатился в сторону и подпрыгнул прямо из упора лёжа, подальше от меня.

— Уже лучше. Вот только не прыгай, если противник быстрее тебя.

И я поймал его ещё в полёте, как следует приложив боккеном по спине, резко сменив траекторию его прыжка прямо в землю. Глухой бум — и он остался лежать, выгибая спину от боли.

— Закончим на этом. Вставай.

Его взгляд, полный злых слёз, заставил меня даже почувствовать себя немного виноватым. Немного.

— Вставай.

Тяжело дыша, подрагивая, он начал медленно подниматься. Смахнул слёзы рукавом и уставился на меня покрасневшими глазами.

— Что, непривычно, когда тебя валяют по земле?

Он угрюмо молчал, прикусив губу от досады.

— Должно быть, с тобой всю жизнь обращались как с сахарным. Оттого в тебе и столько гонора, когда ты на меня смотришь. Думаешь, я буду таким же, как твои домашние наставники?

Он всё так же молчал, сверля меня взглядом.

Я присел на корточки, чтобы смотреть ему в глаза.

— Так вот, забудь об этом, щеночек. Я не какой-то там джонин, которого можно запугать именем твоего отца и заставить обращаться с тобой помягче. Я один из сильнейших в этой деревне. Один из немногих, кто способен одолеть твоего отца в бою.

Его взгляд стал скептическим.

— Ты ведь даже не потрудился навести обо мне справки, а? Бестолочь.

Снова злость наполнила его глаза.

— Придёшь домой — спроси у кого-нибудь, кто я такой. Ты, помнится, хотел превзойти своего отца? Отвечай.

Он лишь кивнул.

— Вот и хорошо. — Я кровожадно улыбнулся. — Я сделаю тебя сильнее твоего отца. Ты возненавидишь меня в процессе, будешь проклинать каждую минуту моих тренировок. Но своей цели добьёшься. Если не сбежишь под юбку к мамочке.

Он всё так же злобно смотрел на меня, вот только во взгляде появилось что-то похожее на принятие.

— Вот и хорошо. А теперь покажи мне свои техники.

Домой я шёл пешком. Мог бы шуншином или полётом, но после тренировки с командой хотелось пройтись.

Троица моя понемногу вырисовывалась в нечто цельное — каждый со своей трещиной, каждый со своим стержнем. Райдо, мой воспитанник, надёжный и старательный, вгрызался в шестую ката, как я и рассчитывал; из него выйдет крепкий, ровный боец, из тех, на кого можно опереться в самой заварухе. С ним хлопот меньше всего.

Куренай сложнее. Талантливый ребёнок, вот только этот самый талант я огранить в полной мере не смогу. Не владею я гендзюцу, и ничего с этим не поделаешь. Придётся идти на поклон либо в Курама, либо в Учиха. Я более чем уверен, что её и без того учат в клане, — а вот на совесть ли? Другой вопрос. Да и ещё эти её слова о Суне... Тяжело.

А вот Асума занимал меня больше всех.

Мальчишка ломался медленно, но ломался в правильную сторону. Годы потакания, годы взращивания высокомерного глупца — всё это мне предстояло сломать об колено и вырастить на остатках лучшую его версию. Не знаю, насколько хорош мой метод, но другого мне неизвестно — я не детский психолог.

За этими мыслями я и не заметил, как впереди на дороге выросла знакомая фигура.

Сакумо Хатаке. Белый Клык, живая легенда деревни, отец гения и, по совместительству, наставник Гая. Седые волосы, спокойное лицо, неспешная и уверенная осанка. Ему давно нечего было доказывать, и это читалось в каждом движении. Он заметил меня одновременно и приветственно поднял руку.

— Кенджи-кун. Гоняешь молодняк?

— Гоняю, Хатаке-сан. — Я остановился рядом. — Вы, я смотрю, тоже с полигона.

— С него самого. — Он усмехнулся. — Гай меня загонял сильнее, чем я его. Этот мальчишка не знает слова «хватит».

— Как вы поживаете, Сакумо-сан? Давненько вас не было в деревне.

— Всё хорошо, слава Ками. — Он чуть поник. — Разве что Какаши снова на меня ворчит.

— Всё не простит вам, что не дали ему окончить Академию раньше?

— Да, упрямый щенок. — Он покачал головой. — Всё спешит куда-то, доказать что-то хочет.

Мы простояли на дороге ещё с четверть часа, болтая о том о сём, как два наставника, которым выпало растить чужое чудо-поколение. Разошлись уже в сумерках, каждый в свою сторону, и я двинулся домой.

Рейко ещё не вернулась — её дежурство тянулось допоздна, — а больше в этой резиденции, отстроенной ради уединения, никого и не было. Пустой дом встретил меня тишиной, к которой я так и не привык за годы: слишком уж не походила она на вечно полный жизни особняк родителей, где всегда кто-то гремел посудой, спорил, смеялся.

Я зажёг свет, скинул хаори и пошёл на кухню.