Иногда, играя или просто сидя за столом, сын замирал на секунду-другую, а то и дольше, и смотрел в пустоту с выражением, которого не должно быть у ребёнка. Не растерянность, не задумчивость в обычном детском смысле. Что-то более взрослое и более усталое.

Она замечала это и откладывала мысль в сторону — у каждого ребёнка свои особенности, говорила она себе. Кенджи рос быстро, но дети шиноби часто растут быстро. Служба родителей создаёт в доме особую атмосферу — больше тишины и дисциплины, меньше беспечности, чем в семьях гражданских. Может, дело просто в этом.

Но иногда, укладывая его спать, она ловила, как Кенджи смотрит на неё перед тем, как закрыть глаза, — и в этом взгляде читалась благодарность, слишком осознанная и тяжёлая для трёхлетнего. Будто он понимал что-то, чего понимать не должен. Будто боялся, что однажды этого может не стать.

Она спрашивала себя по ночам, лёжа рядом с Рётой: что я родила?

Вопрос пугал её собственной формулировкой, и она тут же поправлялась — кого, не что. Кенджи был её сыном, любимым и настоящим. Просто… другим.

С другими матерями она виделась почти каждую неделю — в парке, на рынке, изредка за чаем. Разговоры крутились вокруг привычного: успехи детей, простуды, заботы быта, иногда тревожные новости с границы, произнесённые тихо и торопливо смененные на что-нибудь полегче.

— Тоё опять отказывается есть овощи, — жаловалась мать из клана Хьюга, без раздражения, скорее с привычной усталостью. — Кейске хоть ест всё подряд.

— А Хана требует читать ей сказку по три раза, — вздыхала другая. — Каждый вечер одну и ту же.

Сатоми слушала, кивала и иногда вставляла что-то о Кенджи — простое, безопасное. Что он любит тренировки. Что подружился с Ханой и Широ. Что хорошо ест.

Она не говорила о взгляде. Не говорила, как сын порой отвечает на вопрос с такой точностью формулировки, что кажется — перед ней не ребёнок, а кто-то много старше, надевший на время детское лицо. Сравнивая мысленно, она видела разницу не в способностях напрямую, хотя и там она была, а в чём-то более глубоком. Другие дети требовали, капризничали, плакали из-за пустяков и радовались простым вещам без всякой задней мысли. Кенджи тоже радовался, искренне, она это видела, — но за радостью часто проступало что-то ещё. Наблюдение и оценка, будто часть его всегда оставалась чуть в стороне, даже в самые тёплые минуты.

Может, просто характер, — думала она, возвращаясь с рынка. — Бывают серьёзные дети.

Но материнское чутьё подсказывало, что дело не только в характере.

С Рётой она говорила об этом чаще, чем с кем-либо, — поздними вечерами, когда Кенджи уже спал, а дом затихал до утра.

— Ты замечаешь, как он иногда смотрит? — спросила она однажды, отложив шитьё.

Рёта помолчал чуть дольше обычного.

— Замечаю, — сказал он наконец. — С самого начала.

— И что думаешь?

— Думаю, что он сильнее, чем должен быть в его возрасте. Умнее. — Пауза. — И старше, чем должен быть. Не знаю почему. И не уверен, что хочу знать причину — важнее то, что с этим делать.

Сатоми медленно кивнула, чувствуя облегчение оттого, что не одна замечает странности, и новый виток тревоги оттого, что муж, опытный шиноби, тоже не находит объяснения.

— Ты боишься за него, — сказала она не вопросом, утверждением.

— Боюсь, — признал Рёта прямо, без обычной сдержанности. — Я видел на Великой войне, что она делает с обычными детьми, когда те вырастают и попадают на фронт. Не хочу думать, что она сделает с необычным.

Сказано было тихо, но веско, и Сатоми почувствовала, как что-то сжалось внутри — не новый страх, а старый, давно живущий в каждой семье шиноби, просто названный вслух.

— У нас есть время, — сказала она. — Может, немного, но есть.

Рёта посмотрел на неё, и во взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— Сколько — никто не знает, — сказал он тихо. — Может, затишье продлится ещё долго. А может, Земля и Облако завтра решат, что мира было достаточно.

— Тогда будем готовиться так, будто времени мало, — ответила она.

— Поэтому я и занимаюсь с ним каждое утро, — сказал Рёта. — И поэтому теперь занимаешься ты.

Она кивнула, и разговор затих сам собой — не от нехватки слов, а от тяжести сказанного.

Что бы с тобой ни случилось, — подумала она на грани сна, — я буду рядом столько, сколько смогу.

* * *

Кенджи, не подозревая о бессонных раздумьях матери, был занят куда более приятным открытием: чакра наконец начала ему поддаваться.

Случилось это не вдруг. Медленный упрямый прогресс, тянувшийся месяцами без видимого результата, вдруг достиг какой-то невидимой черты, и за ней пошли первые настоящие успехи. Ночная медитация, которой он занимался почти каждый вечер с двух лет, принесла что-то ощутимое: он научился чувствовать чакру не просто как тёплое пятно внутри, а как поток, у которого есть направление и скорость. Сначала выходило чуть ускорить этот поток, едва-едва, на грани заметности, будто легонько подтолкнуть воду в и без того текущей реке. Потом — замедлить, хотя замедление давалось труднее и требовало больше сосредоточенности.