«Заточение». «Непроницаемость». «Бесконечность объема». «Отсутствие времени». «Обособленность от внешнего мира».

Снять можно было практически любое из них, и клетка неизбежно пошла бы трещинами. Мой выбор пал на «Обособленность от внешнего мира».

Я вцепился в это свойство Изъятием и с силой выдернул его из структуры пространства, тратя на операцию щедрый пласт энергии.

Одновременно с этим я резко сжался из размазанного светового пятна в микроскопическую, сверхплотную точку в центре пустоты. Температура внутри ядра скакнула до сотен миллионов градусов. Гравитационный коллапс взвыл, скручивая метрику в бараний рог. Я влил в структуру пламени чистую жажду поглощения, заставив свою импровизированную сингулярность требовать выхода наружу.

Лишенная свойства обособленности, фальшивая реальность ящика не выдержала внутреннего давления, и ткань пространства с сухим звоном лопнула.

Я распустил точку во все стороны колоссальным взрывом, выжигая внутренности артефакта до фундаментальных квантов и снося горизонт событий единым ударом. Серая тьма разлетелась осколками.

В следующее мгновение меня вышвырнуло обратно под свинцовое небо угасшего Готэма. Я завис в воздухе ровно на том же месте, откуда исчез несколько секунд назад. Прямо передо мной, метрах в пяти, стоял Сэвидж.

На его грубом лице не было ни шока, ни страха. Лишь деловая досада опытного генерала, чей первый тактический маневр не принес мгновенной победы.

— Ха, действительно не удержала, — хмыкнул он густым басом, сжимая кулаки, — Как и предполагал Брейниак. Но попробовать определенно стоило.

Он разжал ладонь и брезгливо стряхнул вниз дымящуюся, обугленную горсть металлических обломков и оплавленных микросхем — все, что осталось от инопланетного суперкомпьютера.

В ту же секунду на дне кратера с шипением раскрылся новый портал. Синее свечение отчетливо дало понять: запасных игрушек у этой шайки припрятано на добрый десяток таких трюков.

Сэвидж плавно вытянул правую руку в сторону.

Воздух вокруг его ладони пошел тяжелой рябью, сгущаясь в маслянистый фиолетовый сгусток. Через секунду из этого сгустка проявилась длинная, испещренная древними клинописными рунами рукоять из черной кости, увенчанная изогнутым лезвием.

Коса.

Оружие пульсировало чистой Омега-энергией настолько чудовищной концентрации, что траектория ее лезвия оставляла в воздухе незатягивающиеся черные шрамы.

— Что ж, раз фокусы кончились, — осклабился бессмертный, перехватывая косу двумя руками, — Начнем настоящий бой!

130. Не сдаваться!

Скорость, с которой Вандал Сэвидж взмахнул своей косой, воображение не поражала. Не было ни сверхзвуковых хлопков, ни разрыва атмосферы или размытия в воздухе. Обычный, почти ленивый замах крепкого сверхчеловека, привыкшего орудовать тяжелым крестьянским инструментом на поле брани. В своей световой форме я без труда различал каждый миллиметр этой дуги: как натягивались жилы на его бронзовом предплечье, как играли пучки мышц под рассеченным доспехом, как медленно опускались его веки в предвкушении удара.

И, разумеется, я не стал просто стоять и ждать.

Прямо поперек траектории движения костяного древка взметнулась стена белого пламени. Я влил в нее столько энергии, что чистый огонь перешел в состояние сверхплотной плазмы с температурой в миллионы градусов, а вторым эшелоном, для надежности, выставил с десяток слоёв барьеров из спрессованной взрывной энергии. Подобная связка должна была без следа испарить практически что угодно.

Коса даже не вздрогнула.

Она не замедлила свой ход ни на единый дюйм. Лезвие, густо облитое пульсирующей фиолетовой Омега-грязью, и руки Сэвиджа, почерневшие от бурлящей внутри него чужой мощи, прошли сквозь термоядерный жар и мои барьеры так, словно их не существовало вовсе. Как раскаленный нож сквозь масло.

Внутренний опаснометр истошно взвыл, предупреждая об ошибке.

Я мгновенно распустил тело на кванты и моргнул, смещаясь на триста километров к западу, далеко за пределы загаженного штата, в холодные верхние слои стратосферы. Расстояние должно было нивелировать физическую атаку.

Не помогло.

Удар этой проклятой косы чихать хотел на евклидову геометрию, законы оптики и элементарный здравый смысл. Лезвие двигалось в руинах Готэма, но разрез пришелся точно по мне — здесь, в трехстах километрах от эпицентра, полоснув по самой моей духовной структуре, по метафизической проекции Негасимого Пламени.

В груди вспыхнула незнакомая, мерзкая, сосущая боль.

Я опустил взгляд. Поперек моей сияющей ауры протянулся глубокий, темно-фиолетовый рубец. Края раны покрылись липкой коркой энтропии, и очищающий белый огонь, способный залечивать оторванные конечности за доли секунды, бессильно шипел, не в силах выжечь это осквернение. Разрез не затягивался. Он пульсировал, медленно подтачивая саму основу моего тела.