В ту же секунду изумрудно-фиолетовый лев бывший ранее за его спиной, ожил. Чудовищная пасть распахнулась на ширину горизонта, смыкаясь вокруг меня десятками рядов костяных клыков. Одновременно с этим Белый Марсианин и Грим, синхронно обратившись клубящимся белесым туманом, схлопнули пространство вокруг площади, возводя гигантскую куполообразную клетку из спаянных воедино Омега-частиц и меметической протоплазмы.

Я попытался уйти световым рывком вверх — и с размаху впечатался в невидимую, вязкую преграду.

Пространство внутри купола свернулось само на себя. Выхода не было.

— Ах вы суки… — прорычал я, на развороте уходя от захлопывающихся челюстей льва. Интуиция вопила, что контакт с этой химерой сотрет меня до основания даже сквозь божественную форму.

Тратить время на поиски бреши было некогда. Я развернул Экскалибур обеими руками и наотмашь вогнал лезвие прямо в мутную стену клетки.

— Экскалибур!

Священный свет пробил в куполе рваную, оплавленную дыру. Я рыбкой выскользнул наружу, разрывая дистанцию, но едва развернулся в воздухе, как понял: эта ловушка не предназначалась для моего удержания.

Она была алхимическим тиглем.

Барьер внутри закипел. Суть Грима, пластичная протоплазма Белого Марсианина, плоть Сэвиджа, соки истерзанной Геи и сырая мощь Омега-излучения смешались в единую, булькающую биомассу. Пространство лопнуло.

Из эпицентра этой мерзости медленно, с металлическим скрежетом поднялось Нечто.

Трехметровый колосс, чья метафизическая анатомия бросала вызов здравому смыслу. Бугристая серая кожа, покрытая золотыми и изумрудными прожилками, четыре узловатые руки с серповидными когтями, тяжелый львиный череп с шестью фасеточными глазами и оскаленной пастью, из которой капала чистая фиолетовая энтропия.

Это чудовище не имело права существовать ни в одном из миров. Оно было метафизической ошибкой, уродливой насмешкой над созиданием. Но искаженная вселенная Дарксайда с жадным восторгом признала его своим любимым детищем, вливая в него энергию сотнями невидимых каналов.

— Теперь… поиграем по-взрослому, — пророкотал голос, раздавшийся в черепных коробках всех присутствующих на поле боя.

А в следующее мгновение монстр исчез.

Это не было движением на сверхзвуке. Не было пространственным прыжком или телепортацией через портал. Тварь просто проявилась там, где хотела. Она была везде, где висела хотя бы крупица Омега-излучения. А этим ядом сейчас был пропитан весь воздух погибшего Готэма.

Сейчас она возникла вплотную к Кларку.

Супермен, разогнанный моей божественной искрой, даже не успел повернуть головы. Чудовищная когтистая лапа, светящаяся фиолетовым огнем, с влажным хрустом пробила костюм парня и насквозь прошла сквозь грудную клетку криптонца, выйдя из спины между лопаток.

Кларк замер, его рот открылся в беззвучном крике. А затем парень, чьи клетки несколько минут назад ассимилировали свет голубой звезды, начал стремительно иссыхать, превращаясь в обтянутый серой кожей скелет.

131. Бессмертие отменяется

Чтобы выдернуть мальчишку из когтей этой твари, обычных рефлексов не хватило бы физически. Даже световая форма, при всей ее кажущейся абсолютности, оперирует в границах базовой оптики, а этот уродливый гибрид двигался так, будто сама геометрия пространства услужливо подсовывала ему криптонскую грудь под удар.

Я вспыхнул багровым.

Красный спектр — это не просто цвет, это кинетика, сжатая до состояния чистой Орочьей идеи. Идеи, для которой скорость не более чем концепт, который можно разогнать ещё сильнее!

До сих пор я избегал разгоняться выше предела распространения фотонов в вакууме. Причина была проста: теория относительности в таких масштабах перестает быть формулой из университетского учебника и превращается в изощренную пытку для сознания. Когда ты пробиваешь световой барьер, мир перестает быть последовательностью кадров. Прошлое, настоящее и будущее с грохотом меняются местами, выворачивая причинно-следственные связи наизнанку, а твоя собственная масса и энергия уходят в область мнимых чисел.

В любом из вариантов, не обладай я божественной природой, подобный фокус закончился бы плачевно: я просто навсегда размазался бы по тахионному континууму, превратившись в бестелесный призрак без шанса собраться обратно.

Но сейчас у меня был якорь.

Миллиарды людей, чьи молитвы тончайшими нитями тянулись к моему сияющему силуэту, держали мою субъектность в тисках. Вера работала как гравитационный стабилизатор. Она удерживала мое «я» в материальном мире, не позволяя раствориться в сингулярности. А опыт дюжины прошлых перерождений, где мне уже доводилось иметь дело со сверхсветовыми прыжками, помог выверить точку выхода с точностью до планковской длины.

И до доли секунды.

Я вынырнул в реальность ровно за миг до того, как искаженная лапа химеры коснулась синей ткани на груди Кларка.