Сломать каждую гребаную кость в теле Освальда, превратив парня в бесформенный, пульсирующий мешок с мясом. Но сломать так, чтобы острые осколки костей не задели ни один жизненно важный внутренний орган, ни одну крупную артерию, и парень выжил… Он страдал от невообразимой, сводящей с ума боли, став ниже на полметра. Он распух, уподобившись гигантской раковой клетке, задыхаясь от собственных отеков, но его сердце продолжало биться! Чтобы сотворить такое, нужно быть одновременно и конченым садистом-мясником, и нейрохирургом с мировым именем.

С Харви ситуация оказалась не лучше. Так и не выветрившийся запах жареного мяса ударил мне в нос, как только я переступил порог его палаты. Половина тела сгорела до состояния обугленной корки. Левая половина черепа была расколота, из-за чего парень находился в состоянии постоянного делирия, крича то от боли, то от накатывающих волн панического ужаса.

Впрочем, психологическое состояние сейчас было в клочья у всех троих. И в особенности у Нигмы, который, по словам Брюса, физиологически выглядел целее остальных, но на деле парню буквально сделали лоботомию… голыми пальцами сквозь глазницы. Этого я, увы, пока увидеть не успел, ибо Эдвард, сломав систему, заперся у себя дома и никого не пускал, будучи занятым разгадыванием загадок, которыми вдруг, в его изувеченном восприятии, оказался полон этот мир.

— К Эдди идём, как только я закончу здесь и вытащу этих двоих, — бросил я Брюсу в тот момент, когда понял фронт работ и проблем.

С помощью Зелья Регенерации Тролля я поставил Освальда и Харви на ноги за считанные минуты. Процесс, правда, был не для слабонервных. Брюс стоял у стены, побелев и сжав кулаки, пока в палате стоял влажный хруст срастающихся костей, шипение восстанавливающейся кожи и животные, булькающие крики его друзей, чьи нервные окончания заживо переподключались к мозгу.

Единственный нюанс, который я упустил из виду — я недооценил общественный резонанс по отношению к себе и скорость распространения слухов в Готэме. Пока я вошёл в клинику, пока прошел по коридорам, пока вливал зелья в глотки полутрупов — все здание уже стояло на ушах.

Выглянув в заляпанное окно больничной палаты, я с легким удивлением отметил, что плотная толпа народу потихоньку начала собираться и на улице, блокируя проезжую часть. А на дворе, вообще-то, стояла глубокая ночь!

Впрочем, эта ночь по уровню хаоса и активности легко обойдет большую часть серых будней Готэма. На заднем фоне, со стороны промышленной зоны, надрываясь, ревели пожарные сирены. Город пульсировал тревожными отблесками полицейских и медицинских мигалок, а небосвод застилал невероятно массивный, жирный столб черного дыма. Всё это, разумеется, шло со стороны уничтоженного мной «Арк-М».

А тут еще и по сарафанному радио пронеслась весть: Сказочник вернулся.

Конечно, умные люди легко сложат два плюс два, связав взрыв корпоративной тюрьмы и мое появление. Но здесь, под окнами, собирались не аналитики. Здесь собирались люди страждущие, люди, от которых отвернулась медицина, государство и Бог. Большая часть из них как раз таки была теми самыми тонущими, которые при всем желании не могли спасти себя сами.

Это был неплохой момент для закрепления образа Мессии.

Сначала — массовое Исцеление Энжевомон. Как и раньше, я призвал цифрового ангела прямо в центре коридора. Её слепящий, теплый святой свет ударил сквозь стены, накрывая всю клинику. Затем, расходуя уже свой личный резерв энергии, я вышел наружу, к ревущей толпе. Судя по истеричным благодарностям, рыданиям и мольбам, немалая часть из присутствующих вообще примчалась сюда из других городов, а то и соседних штатов, бросив всё.

Никто в толпе даже не обратил внимания на то, что их спаситель закован в странный, синий хитиновый доспех, покрытый копотью и кровью. И я их прекрасно понимаю. Когда у тебя на руках умирает ребенок от бактериальной пневмонии, которому врачи дали три дня, и вдруг, в сиянии золотого света, он начинает дышать полной грудью… Когда твой собственный рак терминальной стадии, сжирающий тебя изнутри, уходит так же внезапно, как и появился, оставляя лишь фантомную легкость… Тебе плевать на внешний вид чуда.

Будь я хоть голым, перемазанным сажей и с рогами на голове, мне бы слова никто не сказал. Напротив, фанатики тут же нашли бы в этом очередной глубинный религиозный смысл, как сейчас они искали его в парящей Энжевомон, которую толпа уже единогласно окрестила посланницей Господа. А я? Я — скромный проводник Воли Творца. И вновь эта пресловутая воля, о которой я размышлял десятью минутами ранее.

— Вы… вы ведь больше не исчезнете? — когда я закончил с лечением толпы вычерпав лимиты массового исцеления, и уже собирался взмыть в воздух в сторону дома Нигмы, меня за латную перчатку схватила какая-то молодая, уставшая медсестра, смотревшая на меня огромными глазами кота из «Шрека». Запах дешевого кофе, хлорки и абсолютной веры в чудо, веры в меня, исходил от нее волнами.

Ну вот как такой не ответить?

— Только если меня вынудят, — я медленно кивнул, позволяя своему голосу звучать глубоко и скорбно. — Но поверьте, прямо сейчас в этом мире нет никого, кто смог бы вынудить меня исчезнуть. Поэтому идите с миром и ждите больших чудес.