Ночью я снова исследовал дом. Сон не шёл — Сила гудела, как натянутая струна, и я знал: что-то приближается. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Тьма сгущалась за горизонтом, и даже в этом старом доме, полном чужой магии, я чувствовал её приближение.

Как тогда. Как перед Войной клонов. Та же Тьма. Другое имя.

На третьем этаже я нашёл комнату, которую Молли ещё не успела очистить. Заваленная сломанной мебелью, коробками и старыми газетами. И в углу, прислонённое к стене, — зеркало.

Высокое, в тяжёлой резной раме. Серебряная амальгама помутнела от времени, но всё ещё отражала. Я подошёл ближе. Заглянул.

И замер.

В зеркале отражался не я.

То есть я — но не тот, кем я был сейчас. В зеркале стоял Йода. Настоящий Йода. В мантии магистра-джедая, с посохом в трёхпалой руке. Вокруг него — лица. Мейс Винду улыбался своей сдержанной улыбкой. Оби-Ван стоял рядом, молодой, полный сил. Энакин — ещё светлый, ещё не предавший — держал руку на плече юного падавана. Асока Тейно. И другие. Сотни других. Джедаи, погибшие при крушении Ордена. Друзья, ученики, соратники.

Зеркало желаний. Показывает то, чего хочет сердце.

Я смотрел долго. Очень долго. Сердце — маленькое, эльфийское — ныло. Я знал, что это иллюзия. Знал, что зеркало лжёт. Но Сила… Сила плакала во мне, глядя на лица, которые я больше никогда не увижу.

— Тоже нашёл его? — голос из темноты.

Я обернулся. В дверях стоял Гарри. Босой, в пижаме, с заспанным лицом.

— Тоже, — сказал я. — Или первым. Не знаю.

Гарри подошёл и встал рядом. Посмотрел в зеркало. Его лицо изменилось — стало мягче, уязвимее. Он видел что-то своё. Я не спрашивал, что именно.

— Я нашёл это зеркало на первом курсе, — сказал он тихо. — В Хогвартсе. Тогда оно показало мне родителей. Всех. Маму, папу, бабушку с дедушкой. Всех, кого у меня никогда не было. Дамблдор потом сказал, что мудрейший человек в мире увидел бы в нём себя — просто себя, без ничего. А я…

— А ты не мудрейший человек в мире, — сказал я. — Ты пятнадцатилетний мальчик с разбитым сердцем. Видеть родителей в зеркале — не глупость. Видеть их и верить, что они вернутся — глупость. Но ты не верил. Ты просто смотрел.

Гарри кивнул.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — я отвернулся от зеркала. — Девятьсот лет живу. Много знаю. Слишком много.

— Вы снова сказали «девятьсот лет».

— Сказал.

— Это правда?

Я помолчал. Потом посмотрел на него — снизу вверх, в его зелёные глаза, в которых всё ещё стояли слёзы от того, что он увидел в зеркале.

— Правда, — сказал я. — Не вашего я мира, Гарри Поттер. Из другого пришёл. Из далёкого. Там был я учителем. Воином. Мудрецом. Здесь — эльф в наволочке. Но Сила со мной. И меч при мне. И цель есть.

— Какая цель?

— Ты.

Он моргнул.

— Я?

— Ты. И Тьма, что вокруг тебя. И Тьма, что внутри тебя. Победить её надо. Иначе всё потеряешь. Как я потерял.

Мы стояли в тишине. Зеркало мерцало, показывая каждому его желания. Я больше не смотрел в него — я знал, что там увижу, и знал, что это ложь. Вместо этого я смотрел на мальчика, который был ключом ко всему.

— Идём, — сказал я наконец. — Спать пора. Завтра трудный день.

— А разве сегодня не трудный?

— Сегодня — лёгкий. Очень лёгкий. Завтра — труднее будет. А послезавтра — ещё труднее. Так устроен путь воина. Привыкай.

Мы вышли из комнаты. Я закрыл дверь. Зеркало осталось в темноте — ждать следующего, кто захочет увидеть то, чего у него никогда не будет.

---

Сцена 6: Полуночный разговор с Вальбургой

Было три часа ночи. Дом спал. Я сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к стене напротив портрета Вальбурги. Шторы были отдёрнуты — она сама их раздвинула, когда я пришёл. Теперь она смотрела на меня, а я — на неё.

— Ты не спишь, — сказала она. — Эльфы всегда спят по ночам. Они устают от работы. А ты не спишь.

— Джедаи мало спят, — ответил я. — Тренировка. Привычка. Девять веков практики.

— Ты опять говоришь загадками.

— А ты слушаешь. Раньше не слушала. Раньше только кричала.

Она поджала губы. Я видел, как краска на холсте идёт рябью — портрет не мог скрыть эмоций, даже если бы хотел.

— Раньше я была жива, — сказала она наконец. — А теперь я краска и холст. И всё, что у меня есть — это голос. Если я не буду кричать, меня никто не услышит. Если меня никто не услышит — я исчезну. Совсем.

— Страх, — я кивнул. — Страх исчезновения. Знакомый страх. Очень знакомый. Но крик — не спасение. Крик — одиночество. Криком людей пугаешь. Пугаешь — отталкиваешь. Отталкиваешь — остаёшься одна.

— Я всегда была одна, — прошептала она. — Даже когда была жива. Муж меня не любил. Сыновья боялись. Единственный, кто был мне верен — это ты, Кикимер. А теперь и ты ушёл.

— Не ушёл. Здесь я. Рядом. Просто не раб. Другом быть могу. Собеседником. Учителем. Учеником. Но не рабом.

— Другом? — она горько усмехнулась. — Кому нужен друг, который висит на стене?