Глава 1

Глава 1. Пробуждение в кладовке

Сцена 1: Пробуждение

Темнота. Густая, влажная, пахнущая плесенью и старой болью. Я открываю глаза — и не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается эта темнота.

Корускант. Зал Сената. Молнии. Крик.

Нет. Это было. Уже было. Прошло.

Я моргаю. Веки двигаются медленно, словно чужие. Тело… не моё. Слишком маленькое. Слишком лёгкое. Слишком… сгорбленное. Я поднимаю руку к лицу — и замираю.

Скрюченные пальцы. Длинные, узловатые, с желтоватой кожей, натянутой на кости, как старая пергаментная бумага на барабане. Суставы выпирают. Ногти — тёмные, обломанные. Это не рука магистра-джедая. Это рука… существа.

Сердце — чужое сердце — бьётся где-то у горла. Дышу часто, мелко. Пахнет сыростью, старой тканью, мышиным помётом и чем-то ещё — горьким, как зола. Я лежу на куче тряпья в углу крошечной каморки. Стены — голый камень. Потолок нависает низко, хотя я… я теперь меньше, чем был. Намного меньше.

Где я?

Кто я?

Я — Йода. Магистр Ордена джедаев. Девятьсот лет я жил. Девятьсот лет я служил Свету. И вот — умер. Проиграл. Палпатин… его молнии. Я помню боль. Помню падение. Помню, как тьма сомкнулась над головой, и я подумал: «Вот и всё. Возвращаюсь в Силу».*

Но Сила не приняла меня.

Или приняла — но иначе.

Я снова поднимаю руку. Чужую руку. Всматриваюсь в неё — и Сила откликается. Тёплая, родная, живая. Она течёт сквозь это тело, как вода сквозь треснувший кувшин, — неидеально, с трудом, но течёт. Я тянусь к ней осторожно, как к старому другу, которого боишься спугнуть. И ржавая кастрюля в углу каморки медленно, с тихим скрежетом приподнимается над полом.

Сила. Старый друг мой. Не оставила меня ты. Даже здесь. Даже в этом… теле.

Кастрюля мягко опускается обратно. Я выдыхаю — и только теперь замечаю звук.

Крик.

Где-то за стенами, пронзительный, визгливый, полный ярости и безумия. Женский голос. Он то взвивается до ультразвука, то падает до хриплого шёпота, и в нём слышатся слова — странные, гортанные, но понятные:

— Грязнокровки! Предатели крови! Позор рода! В моём доме! В моём доме!!!

Я замираю. Голос не живой. Он идёт не из горла — он резонирует, вибрирует в Силе, как эхо, запертое в бутылке. Я поднимаюсь на ноги — чужие, кривые, с огромными ступнями — и делаю шаг к двери. Вторая дверь в каморке ведёт куда-то вглубь дома, и голос доносится оттуда.

Иду.

Пол холодный под босыми ногами. Камень, стёртый тысячами шагов. Пыль налипает на подошвы. Я толкаю дверь — она открывается с тихим, жалобным скрипом, — и выхожу в длинный коридор.

Темно. Лишь где-то далеко мерцает тусклый свет — не электрический, не живой, а какой-то… колдовской. Факел? Нет. Свеча? Тоже нет. Просто свет, висящий в воздухе сам по себе, как забытая мысль.

Крик становится громче. Я иду на него, и коридор выводит меня в прихожую — огромную, мрачную, с высоким потолком, затянутым паутиной. Стены увешаны… картинами. Тёмные портреты, старые, в тяжёлых рамах. И из одного, самого большого, орёт женщина.

Она старая. Безумная. Лицо перекошено яростью, глаза выпучены, рот раззявлен, и из этого рта летят проклятия — густые, как смола. Краска на холсте идёт рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Женщина колотит кулаками по невидимой преграде, и я чувствую — Сила подтверждает, — она заперта. Заперта в картине, как дух в голокроне.

Говорящий портрет. Как голокрон ситхов. Только громче. Намного, намного громче.

Женщина замечает меня. Её глаза — тёмные, горящие — впиваются в моё лицо.

— КИКИМЕР!!! — её крик бьёт по ушам, как хлыст. — Наконец-то! Где ты шлялся?! Почему в доме грязнокровки?! Почему здесь предатель крови, мой никчёмный сын?! Отвечай!!!

Кикимер.

Слово падает в мой разум, как камень в пруд. Круги расходятся, и где-то на дне сознания всплывает… знание. Не моё. Чужое. Остаточное.

Кикимер. Домовой эльф. Слуга рода Блэков. Повидавший смерть. Хранивший тайну. Преданный, но преданный зря. Жалкий. Старый. Одинокий. Раб.

Я смотрю на женщину в портрете — и понимаю. Её я знаю. То есть не я, а он. Тело знает. Вальбурга Блэк. Хозяйка. Мёртвая, но не ушедшая. Кричащая из холста, из краски, из вечности.

Она ждёт ответа. Ждёт поклона. Ждёт раболепного «да, хозяйка».

Вместо этого я говорю:

— Не Кикимер я. Умер старый Кикимер. Совсем умер. То, что перед тобой — другое. Свободное.

Вальбурга замирает. Её рот всё ещё открыт, но крик обрывается на полузвуке. Впервые за десятилетия в прихожей дома Блэков наступает тишина.

— Что… что ты сказал? — её голос падает до шёпота. — Ты… ты не Кикимер?

— Тело его. Дух — нет. Проснулся я в кладовке. Свободным проснулся. Без цепей. Без хозяев. Странно это. Но истинно.