В доме стояла звенящая тишина — семейство Сент-Клэров еще спало. Я бесшумно миновала парадную лестницу и выскользнула через боковую дверь на улицу.

Утренний воздух был восхитительно холодным и свежим. Загородное поместье графа оказалось по-настоящему живописным: ровные парковые аллеи, укутанные клочьями тумана, старые дубы и спускающиеся к озеру луга. Первые сто метров я шла, наслаждаясь свободой движений.

А потом эйфория закончилась.

Ноги, путающиеся в непривычно тяжелом подоле, налились свинцом. Каждое движение давалось с трудом, икры мелко дрожали, а отвыкшие от нормального дыхания легкие начало невыносимо жечь. Но во мне взыграло чисто спортивное упрямство. Сцепив зубы, я свернула на тропинку, ведущую к небольшому холму. Уж такую-то безобидную кочку я обязана была преодолеть, иначе грош мне цена.

Одолела. Но на вершине мне пришлось остановиться.

Я тяжело привалилась плечом к влажному стволу старого вяза, жадно, со свистом глотая воздух. Грудь ходила ходуном, а сердце билось о ребра с пугающей, болезненной яростью. Кровь молотом застучала в висках, перед глазами поплыли черные точки.

Стоп. Хватит глупого геройства.

Стоило вспомнить, от чего умерла настоящая Жанетт. Ее слабое, нетренированное сердце банально не выдержало скачка давления и панической атаки. Если я продолжу подстегивать этот хрупкий организм так безжалостно, то загоню его на первом же подъеме, рискуя свалиться замертво прямо здесь, под вязом. Глупейший финал для той, кому выпал второй шанс на жизнь.

Я прикрыла глаза, заставляя себя дышать на счет, успокаивая взбесившийся пульс. Нагрузку придется наращивать очень постепенно, шаг за шагом приучая мышцы и сосуды к работе.

Работы предстоял непочатый край.

Спускаясь с холма, я собиралась повернуть обратно к дому, когда утреннюю тишину разорвал звук, от которого по спине пробежала волна мурашек.

Раскатистое, гулкое лошадиное ржание.

Ноги сами, подчиняясь слепому рефлексу, свернули на звук. Я прошла по вымощенной камнем дорожке и замерла перед массивными деревянными воротами конюшни.

Я толкнула дверь, и меня тут же окутало плотное облако запахов. Терпкий аромат влажного сена, дегтярного мыла, старой промасленной кожи, аммиака и теплого лошадиного пота. Запах дома и безопасности. Душа запела, скидывая напряжение последних суток.

— Эй! Вы кто такая? Сюда нельзя! — из полумрака вынырнул коренастый парень в грубой холщовой рубахе, сжимая в руке вилы.

Он осекся, вглядевшись в мое лицо, и вилы с грохотом выпали из его рук.

— Леди Жанетт?! Простите, миледи, я… вы… вы никогда сюда не приходили!

— Доброе утро, — я мягко улыбнулась, проходя мимо него к первому деннику. Из-за деревянной перегородки к моей руке тут же потянулась любопытная серая морда. Я привычно подставила ладонь, позволяя лошади обнюхать себя, и почесала мягкий храп. — Как тебя зовут?

— М-меня? Саймон, миледи, — заикаясь, ответил парень.

— А кобылу?

— Это Звездочка.

Я скользнула цепким, профессиональным взглядом по ногам лошади и мгновенно заметила проблему. Но вываливать на бедного конюха ветеринарные термины было бы верхом глупости — прежняя Жанетт и близко к конюшням не подходила. Пришлось напустить на себя вид сочувствующего дилетанта.

— Саймон, а что это у нее... вот здесь, на задней ноге? — я неуверенно указала в сторону левого скакательного сустава Звездочки. — Кажется, там небольшая припухлость, разве нет? С ней всё в порядке?

Парень удивленно моргнул, проследив за моим пальцем, а затем торопливо присел на корточки, осторожно ощупывая ногу лошади.

— И впрямь, миледи... Легкий налив, — он поднял на меня округлившиеся глаза. — Надо же, глазастая вы какая! Ей бы теперь охлаждающий компресс поставить, да снять с работы денька на два от греха подальше.

Я скромно пожала плечами, пряча в уголках губ довольную улыбку.

Через десять минут мы болтали так, словно знали друг друга всю жизнь. Я не стала пугать парня излишними замечаниями, а расспрашивала обо всем с мягким любопытством: сколько им дают овса, не тяжелы ли такие подковы, кто из жеребцов самый покладистый. Мой искренний, неподдельный интерес к животным и полное отсутствие привычного сословного высокомерия быстро сломали лед. Мы неспешно шли вдоль денников, и я знакомилась с каждой лошадью, с наслаждением впитывая их тепло и такое необходимое мне сейчас спокойствие.

— А туда лучше не подходите, миледи, — Саймон внезапно преградил мне путь, когда мы подошли к самому дальнему, затемненному стойлу. Голос конюха стал тревожным. — Там Максимилиан. Его ваш братец, лорд Стефан, купил. Да только так и не смог под седло поставить, норов у коня дьявольский. Вот лорд и отправил его сюда, в поместье, с глаз долой. А граф теперь каждый раз ворчит, что Стефан только зря отцовские деньги на ветер пустил, и грозится продать жеребца с молотка за бесценок.