Я чувствовал, как внутри разгорается холодное пламя уязвленной гордости. Моя жизнь, имя и постель становились разменной монетой в бизнес-плане отца.

Я — Генри Рокуэлл. За один танец со мной первые красавицы столицы готовы перегрызть друг другу глотки. А меня покупают за кусок земли, бросая в довесок убогое посмешище.

Но я не был глупцом, и никогда не стал бы возражать герцогу. Спорить с ним сейчас, требуя разорвать контракт, было бы верхом инфантильности и стоило бы нам колоссальных затрат.

Я медленно поднялся, одернул безупречно сшитый жилет и посмотрел отцу прямо в глаза. Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

— Как скажешь, отец. Если это необходимо для семьи, я выполню свой долг.

Герцог удовлетворенно кивнул.

— Я знал, что ты проявишь благоразумие. Можешь идти.

Я поклонился и вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь. Лишь оказавшись в пустом коридоре, я позволил себе яростно выдохнуть. Руки сами собой сжались в кулаки.

Я не стану срывать сделку. Рокуэллы не будут платить эту возмутительную неустойку.

Но кто сказал, что ее не могут заплатить Сент-Клэры?

Эта мысль скользнула в сознание холодной змеей, заставляя гнев отступить. Граф Сент-Клэр совершил роковую ошибку, решив, что об меня можно вытереть ноги. Он хочет, чтобы его болезненная старшая дочь стала женой будущего герцога? Прекрасно. Я поеду в это проклятое поместье и буду изображать жениха.

Но я устрою этой серой мыши такую жизнь, что она сама взмолится о пощаде. Я надавлю на каждую ее слабость, я выжгу ее так, что она не выдержит и недели. Сама в слезах прибежит к отцу, умоляя расторгнуть помолвку и спрятать ее в самый дальний монастырь от моего общества.

А поскольку расторжение произойдет по инициативе невесты, финансовое бремя компенсации ляжет на плечи графа. Свободных средств у Сент-Клэров давно нет, и ему придется расплатиться с нами теми самыми землями у Южного тракта.

Нарисованная в мозгу картина выглядела идеально. Я получу и нужные отцу территории, и свободу от этого унизительного фарса, сохранив при этом статус жертвы чужих капризов.

Успокоенный этой мыслью, я почувствовал, как напряжение окончательно покидает тело. Губы сами собой растянулись в предвкушающей, хищной улыбке. Шагая по коридору в сторону своих покоев, я уже точно знал, с чего начну.

Осталось лишь нанести визит моей... невесте.

Глава 2. Право голоса

Жанетт (Жанна)

Мама всегда твердила: «Жанна, эти твои лошади сведут тебя в могилу. Однажды ты просто свернешь шею на очередном вираже».

По иронии судьбы после ее смерти от стремительно развившейся болезни, в этом мире у меня не осталось никого, кроме лошадей.

Конюшня стала моим единственным убежищем. Я приходила туда каждый день после основной работы, бесплатно отбивала денники, вычищала шерсть жесткой щеткой, наполняла кормушки. Жаркое дыхание из бархатных ноздрей, мерное пережевывание овса, успокаивающий запах опилок, дегтярного мыла и старой кожи заменяли мне семью. Только рядом с этими огромными, все понимающими животными я могла не притворяться сильной.

В тот вечер я как раз возвращалась из конюшни в свою пустую, тоскливую квартиру. Руки гудели от усталости, куртка насквозь пропахла сыростью и конским потом. Мокрый асфальт тускло блестел в свете уличных фонарей, накрапывал мелкий дождь.

Мой спорт оказался совершенно ни при чем. Никаких адреналиновых виражей, непредсказуемых жеребцов или роковой ошибки в седле. Я просто переходила дорогу.

Визг тормозов вылетевшего на красный свет внедорожника разорвал привычный городской шум.

А затем — глухой удар.

Оглушающая боль на долю секунды пронзила каждую клетку тела, ослепляюще вспыхнула под веками, но почти сразу же милосердно отступила, поглощенная вязкой, непроницаемой темнотой.

Темнотой, из которой меня выдернул резкий, отчаянный вдох.

Легкие попытались расшириться, но наткнулись на жесткую, безжалостную преграду. Грудь сдавило так, словно меня закатали в гипс. Я судорожно распахнула глаза, пытаясь поймать ртом воздух. В нос тут же ударил едкий, вышибающий слезы запах нашатыря...

— Очнулась! Слава Господу Богу… Милорд, она дышит! — провизжал над ухом женский голос.

Я часто заморгала, прогоняя мутную пелену, ожидая увидеть слепящие лампы реанимации или кафельные стены палаты. Но вместо этого надо мной нависал высоченный потолок, украшенный потемневшей от времени лепниной. В лицо совала флакон с резко пахнущей жидкостью какая-то полная женщина. На ней был чепец. Настоящий, мать его, чепец с оборками и строгое шерстяное платье, перетянутое в том месте, где должна быть талия, накрахмаленным фартуком.