— Увлекаться я могу кем угодно и чем угодно, Ричард. Мои конюшни — моя страсть, и я умею ценить острый ум, где бы его ни встретил. Но, к сожалению, суровая реальность такова, что титул диктует свои безжалостные правила. Мой долг — жениться на правильной, чистокровной, но абсолютно пустоголовой аристократке, в чьей родословной нет изъянов. И среди них, увы, не найдется ни одной женщины со столь же проницательным умом и хваткой, как у твоей незнакомки.

Он сделал медленную затяжку, выпустив тонкую струйку сизого дыма, и его губы изогнулись в горьковатой, ироничной полуулыбке.

— Так что мне остается лишь надеяться, что мой план по избавлению от нынешнего контракта сработает безупречно, и я получу свободу выбрать себе хотя бы хорошенькую жену. Иначе, Ричард, мне предстоит до конца своих дней лицезреть за утренним чаем то унылое и невыносимо скучное нечто, которое мне сейчас навязывает граф Сент-Клэр.

Глава 9. Удушливая забота

Жанетт

Утро в поместье Сент-Клэр началось с переполоха, масштабы которого напоминали подготовку к вражеской осаде. Причиной тому послужил плотный конверт с тисненым гербом, доставленный посыльным на рассвете. Маркиз Ричард Данбар, недавно купивший соседние угодья, извещал графа о своем намерении нанести визит вежливости уже завтра к послеобеденному чаю. А поскольку, по слухам, лорд Данбар был баснословно богат, хорош собой и, что самое главное, абсолютно свободен, женская половина нашего дома мгновенно потеряла покой.

Для мачехи этот визит стал настоящим вызовом. Пристроить падчерицу за наследника герцога — это лишь половина успеха. Теперь она намеревалась сорвать джекпот и выдать родную дочь за маркиза.

После завтрака нас с Флорианой загнали в малую гостиную, которая сейчас больше походила на зону, по которой прошелся мощный ураган. Повсюду на креслах и диванах громоздились платья, извлеченные из сундуков и гардеробных. Поскольку счета от столичных модисток отец давно запретил оплачивать, графиня приказала горничным срочно освежить старые наряды: перешить кружева, заменить выцветшие ленты и отпарить воланы.

Флориана порхала перед огромным зеркалом-псише, прикладывая к груди то нежно-персиковое, то небесно-голубое платье.

Я же сидела в самом дальнем углу дивана, испытывая к происходящему по настоящему искреннее, глубокое равнодушие.

В голове выстраивалась тактическая схема грядущего чаепития. Поскольку лорд Рокуэлл гостил в соседнем поместье, было очевидно, что маркиз Данбар вряд ли нанесет этот визит вежливости в одиночестве. А раз в нашей гостиной появится еще один молодой аристократ, мачеха с Флорианой немедленно развернут все свои орудия в сторону новой, более свежей цели. Генри окажется временно предоставлен самому себе.

Это был идеальный момент.

По строгим правилам приличия я не могла уединиться с женихом в закрытом кабинете или уйти с ним на дальние аллеи парка без компаньонки — подобная вольность обернулась бы грандиозным скандалом. Но в суматохе гостиной, пока все будут увлеченно щебетать вокруг Данбара, я вполне смогу отвести Генри к окну или в смежную оранжерею, оставаясь на виду у семьи, но вне пределов слышимости.

Мне нужно было лишь выглядеть максимально невзрачно, чтобы Генри окончательно утвердился в мысли о моей полнейшей непригодности для роли его жены. Пусть Флориана на моем фоне блистает так ослепительно, как только сможет. Чем разительнее окажется контраст между цветущей младшей сестрой и унылой, блеклой невестой, тем острее лорд Рокуэлл почувствует абсурдность нашего союза. А значит, тем охотнее и быстрее он согласится выслушать мое деловое предложение о его расторжении.

Поэтому, когда горничная робко приблизилась ко мне, я, почти не глядя, вытянула из стопки глухое, темно-коричневое шерстяное платье без единой отделки.

— Я надену это, — произнесла я.

Визг Флорианы заставил меня поморщиться.

— Нэтти, ты смеешься?! — младшая сестра подлетела ко мне, в ужасе глядя на выбранный наряд. — Ты же в этом будешь похожа на престарелую гувернантку! Лорд Генри и так при всех указал на твою болезненность и бледность на прошлом обеде. Неужели в тебе нет ни капли гордости? Тебе нужно хотя бы попытаться подчеркнуть свои достоинства, добавить румян, приколоть яркую ленту!

Она потянулась к креслу и выхватила оттуда глубокий, насыщенно-изумрудный бархат.

— Вот! Посмотри, этот цвет сделает твои глаза ярче, а кожу...

— Оставь сестру в покое, Флориана, — мягкий, воркующий голос мачехи прервал ее на полуслове.

Графиня подошла ближе, элегантно забрала из рук дочери изумрудное платье и с легкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрела на меня.

— Жанетт права. Этот изумрудный слишком агрессивен. Он подавит ее мягкие, неброские черты, выставит напоказ угловатость. Твоей сестре, милая, идут вещи... неприметные. Тихие. Яркие краски требуют особой живости, которой Жанетт, увы, лишена. Коричневый — прекрасный, безопасный выбор.

Ее слова звучали ласково. Ни капли открытой злобы, лишь вежливая забота.

И именно от этой «заботы» мое тело вдруг прошибла холодная, предательская дрожь.