А я поняла, что, упаси боже, если Валентин ещё раз надумает приблизиться ко мне или к детям, я буду вести с ним себя вот ровно так же, как и он.

Буду полной тварью.

Буду шептать ему в трубку о том, что он для меня очень много значит, и обязательно я подумаю над своим поведением и изменюсь ради него.

А потом сверху буду выписывать какой-нибудь особенный эмоциональный крендель.

В таком состоянии я доехала до дома и уже на парковке поняла, что весь сеанс с терапевтом сегодня был коту под хвост. Потому что машина Валентина стояла во дворе, а он сам стоял на лестничной площадке, ведь Егор показал свой гонор и просто не открыл ему дверь.

— Ты для чего это делаешь? — взмахнул он рукой.

— Как там пожар удалось потушить? — оскалилась я.

— Больная, больная. Оксан, ты вот понимаешь…

Валя шагнул ко мне и взмахнул рукой, желая зацепиться за меня как-то, схватить, остановить, что-то ещё, наверное, сделать. Но я ускользнула от этого прикосновения, чуть ли не распластавшись кляксой по стене.

— Ты вот зачем всю ситуацию настолько обостряешь? Ты понимаешь, что сейчас твоя самая главная задача, даже несмотря на то, что ты воротишь нос и говоришь, что мы обязательно разведёмся, но даже вот в таком положении твоя самая главная задача — создавать комфорт для всех членов семьи. Быть немного покладистее, быть поудобнее в этом сложном вопросе, в регулировании отношений между мной и детьми…

Я сунула ключ в замочную скважину и тихо произнесла:

— Хочешь, я переведу с твоего мудацкого языка на человеческий? «Оксан, будь комфортнее означает сожри говна ради меня».

Глава 21

Я оттолкнула от себя Валентина и ругнулась под нос.

— Я не говорю, что ты для меня должна что-то сделать. Ты в первую очередь должна что-то сделать для детей. — Прозвенел над ухом его голос.

Я поняла, что не могу, не вывожу. Мне сложно, тяжело. Он из меня кровь пил квартами.

— Прекрати, — обернулась и ткнула его пальцем в грудь. — Я по горло сыта твоими рассуждениями, твоими умозаключениями, твоими поступками. Слушай, реально, ещё месяц назад я пребывала в том состоянии, когда действительно понимала, что, возможно, не права, возможно, наказание несоразмерно вине. Но ты положил её на простыни, на которых спали мы с тобой, на которые прибегали дети. Маруська ещё полгода назад утром заходила: «мамочка, просыпайся». Она ложилась на эти простыни. А ты туда положил любовницу. Вот ещё месяц назад я думала, что чокнулась, что действительно даже не стараюсь, даже не пытаюсь такой хороший брак взять и сохранить. Я чувствовала вину за свой поступок, за то, что иду напролом. А сейчас я понимаю, что ты не стоишь ни черта. Мизинца моего не стоишь. Я не понимаю, зачем с тобой столько лет жила.

Я всё-таки провернула ключ в замке и почти зашла в квартиру, как Валя перехватил меня за плечо и резко развернул к себе.

— Не понимаешь, зачем ты со мной жила? — Спросил он, глядя мне в глаза.

Широкоплечий, высокий, темноволосый. Он был привлекательным даже в своей злости, даже в агрессии.

— А я тебе скажу, почему ты со мной жила. Потому что со мной тебе было комфортно. Потому что со мной у тебя хорошие дети, воспитанные, умные. Потому что со мной ты добивалась всего. А чего бы ты добилась, если бы ты жила в браке с отпетым негодяем?

Валя переместил свою руку, схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ну же, давай, Оксан, мы сейчас посмотрим, чего бы ты добилась, если бы я, как самодур, каждый вечер бил лаптем по столу и орал, что ты мне должна это приготовить, то приготовить, что жена — это домохозяйка, что жена — это хранительница очага. Нет, ты бы ничего не добилась. Но ты всего добилась в браке со мной. Это я стоял за твоей спиной, когда ты оформляла новый объект. Я говорил: «Ксюх, не бойся. У тебя вся документация в порядке. Ты всё можешь. Ты это сделаешь. Ты крутая. Ты нереальная». Так что не надо здесь сейчас рассуждать, что я тебя из-за себя прошу побыть комфортнее. Я так-то в этом браке тоже много чего терпел и тоже был комфортным для тебя. Но тебе сейчас приятней розовые очки напялить и считать меня последним негодяем и отпетым лжецом. Но знаешь, я тоже своей свободой жертвовал в этом браке. Я на своё эго наступал. Поэтому не надо мне здесь вскидывать подбородок, презрительно кривить губы и моей матери рассказывать о том, что я такой нехороший. А женщина ничего плохого не сделала, приехала, пытаясь хоть что-то сохранить в этой войне, которую ты развязала.

Он говорил так искренне, так правдоподобно, что я растерялась. Это было очень нетипичное для меня состояние. Мне казалось, что он рассуждал сейчас с какой-то долей логики.

Да, он был прав.

Как я рассуждала о том, что ни черта бы он не добился в браке с другой женщиной, так и он себе позволял рассуждать. И от этого, что есть зерно истины в его словах, в душе неприятно щемило.