— Анечка, сходи, пожалуйста, в бухгалтерию, забери акты сверки за прошлый месяц, — спокойно прошу я помощницу. Девушка понимающе кивает, собирает бумаги и быстро выходит, плотно притворив за собой дверь.

Я поворачиваюсь к Громову.

— Я слушаю вас, Семен Михайлович. На вас лица нет. Что стряслось?

Старый врач подходит ближе, его лоб покрыт мелкой испариной. Он смотрит на меня с такой искренней, неподдельной жалостью, что мне на секунду становится трудно дышать.

— Маша… видит бог, я не хотел лезть в чужую семью. Мы с Сашкой тридцать лет знакомы, вместе через Чечню прошли, я его как брата знаю. Но то, что происходит сейчас — это уже за гранью офицерской чести и простого человеческого приличия. Я не могу больше молчать и смотреть, как из тебя делают дуру. Ты святая женщина, ты его с того света вытащила в Ростове, а он…

— Ближе к делу, Семен Михайлович, — мой голос звучит пугающе ровно, твердо, отсекая любые сантименты. Внутри меня включается режим абсолютной боевой готовности. — Без предисловий. Что случилось?

Громов сглатывает слюну, опускает глаза и выдавливает из себя слова, которые бьют меня наотмашь, лишая остатков воздуха в легких:

— Сегодня утром в наше отделение экстренно поступила Елена Крылова. С жалобами на острые боли и угрозу прерывания. Маша… она беременна. Срок около восьми недель. Саша уже в курсе, он примчался сюда полчаса назад, прямо посреди министерского совещания. Сейчас они оба сидят в её вип-палате на третьем этаже. Он скупил половину аптеки, вызвал лучших акушеров из центра Кулакова. Крылова там лежит как королева, плачет, а Сашка целует руки и обещает, что «теперь всё изменится», что он «всё решит в ближайшие дни». Маша, мне тошно на это смотреть. Весь госпиталь уже шептаться начинает. Я не мог тебе не сказать. Прости меня.

Мир вокруг меня не просто останавливается — он взрывается миллионами ледяных осколков, которые со свистом вонзаются в мое тело. Восемь недель. Два месяцаОна беременна от моего мужа.

Пока мы планировали серебряную свадьбу, дети выбирали подарки, я с гордостью смотрела на его парадный мундир — в утробе этой женщины зарождалась новая жизнь. Жизнь, созданная из предательства, лжи и грязи. Вот почему Елена Крылова вела себя так дерзко и торжествующе в понедельник в своем кабинете. Вот почему она выставила Александру ультиматум на веранде. Она держит его за горло самым сильным, самым беспроигрышным женским козырем. Для пятидесятидвухлетнего генерала, чьи дети уже выросли и стали самостоятельными, поздний ребенок от молодой, любимой женщины — это колоссальный удар по эго, это вторая молодость, это новый смысл жизни, ради которого он готов пойти на любые разрушения.

— Маша? Машенька, тебе плохо? — Семен Михайлович испуганно подхватывает меня за локоть, видя, как стремительно уходит кровь из моего лица. — Давай я накапаю тебе успокоительного? Господи, зачем я тебе это вывалил…

— Не надо, Семен Михайлович. Всё в порядке, — я аккуратно, но решительно убираю его руку со своего локтя.

Я делаю глубокий, медленный вдох. Воздух обжигает горло. Боль — дикая, разрывающая, первобытная — пытается прорваться наружу криком, но я заталкиваю её глубоко внутрь, на самое дно своего сознания. Я закрываю её там на огромный замок. Сейчас не время для слез. Слезы — это капитуляция, а я не сдамся.

— Спасибо вам за правду, Семен Михайлович, — произношу я, и мой голос удивляет меня самой своей абсолютной, металлической сухостью. Из него исчезли все эмоции. Остался только чистый, хирургический расчет. — Это очень важная информация. Пожалуйста, сделайте вид, что этого разговора между нами никогда не было. Вы ничего мне не говорили, я ничего не знаю. Это принципиально важно. Вы меня поняли?

Врач удивленно смотрит на меня сквозь стекла очков, пораженный моим ледяным спокойствием, но послушно кивает:

— Да, Маша. Я понял. Ни одна душа не узнает. Держись, дорогая.

— Я держусь, — на моих губах появляется пугающая, восковая улыбка. — Идите работать, Семен Михайлович.

Как только дверь за ним закрывается, я медленно опускаюсь на стул. Мои руки ледяные, пальцы сводит легкая судорога. Я достаю мобильный телефон, нахожу контакт Ольги Николаевны и нажимаю кнопку вызова. Смартфон гудит три раза, прежде чем адвокат отвечает:

— Да, Мария. Слушаю вас. Что-то изменилось?

— Изменилось, Ольга Николаевна, — я перевожу дыхание, глядя на накладные на тренажеры, лежащие передо мной. Каждая цифра кажется мне теперь зловещим знаком. — Любовница моего мужа беременна. Срок — два месяца. Александр сейчас находится с ней в госпитале, обещает ей скорый развод и новую жизнь. Нам нужно ускорить процесс. У меня нет этих четырех дней. Если он сейчас побежит подавать на развод сам или начнет экстренно выводить активы под влиянием её гормональных истерик, мы потеряем преимущество.

На том конце провода повисает тяжелая, звенящая тишина. Я почти физически чувствую, как в голове Ольги Николаевны начинают с бешеной скоростью вращаться шестеренки юридических алгоритмов.