— Она… она была очень взволнована, Маша. Сказала, что ты заходила к ней, вела себя довольно резко. Намекала на какие-то проверки, на уголовные статьи, на финансовые махинации. Говорила, что ты буквально угрожала ей разрушить её карьеру. Маш, что происходит? Елена Викторовна — ценный специалист, боевой медик, она делает огромную работу для нашего ведомства. К чему эти нападки на ровном месте? Если у фонда есть вопросы по распределению медикаментов, это решается на уровне официальных запросов, а не личными разборками в кабинетах.

Он защищает её. Даже сейчас, стоя передо мной в нашей общей кухне, он пытается выгородить свою любовницу, маскируя свой страх под заботу о «ценном специалисте». Какая филигранная, трусливая низость. Он боится, что я раскопала их финансовое гнездышко на Патриарших.

Я издаю короткий, тихий смешок. Этот звук заставляет Александра внутренне подобраться.

— Нападки, Саша? На ровном месте? — я качаю головой, глядя на него с искренним сожалением. — Твой ценный специалист, видимо, обладает излишне бурной фантазией. Или нечистой совестью, раз обычный разговор о юридических нормах взаимодействия фонда и госпиталя вызвал у неё такую паническую атаку. Я всего лишь напомнила полковнику Крыловой, что любые изменения в нашей структуре принимаются попечительскимсоветом. И посоветовала ей чтить закон. Разве честный офицер может быть против соблюдения законов, Саша? Ты ведь сам всегда учил Тёму, что порядок и устав — это основа всего.

Александр всматривается в мои глаза, пытаясь нащупать второе дно. Моя ледяная, безупречная логика ставит его в тупик. Он ожидал обвинений в измене, ожидал криков «Ты спишь со своей Крыловой!», к которым он, скорее всего, подготовил стандартные, гладкие ответы о «просто дружбе» и «производственной необходимости». Но я не даю ему этой зацепки. Я держу удар в правовом поле, оставляя его тайну невысказанной, но пугающе осязаемой.

— Маша, ты какая-то странная в последнее время, — он делает шаг ко мне, его голос теплеет, приобретая те самые бархатные, обволакивающие нотки, которыми он привык гасить любые конфликты за двадцать пять лет нашего брака. — После юбилея ты сама не своя. Ушла спать в кабинет, сегодня этот странный визит в госпиталь… Если у тебя накопилась усталость, или тебя что-то тревожит — скажи мне прямо. Мы ведь родные люди. Я вижу, что между нами пробежал какой-то холод.

Он протягивает свои большие, теплые руки, намереваясь взять меня за ладони, обнять, притянуть к себе и вернуть ту привычную, удобную для него модель, где он — защитник и хозяин, а я — его преданная, всепрощающая тень. Он хочет залить этот вспыхнувший пожар привычной лаской, усыпить мою бдительность, чтобы выиграть тот самый месяц, который он выпросил у Крыловой на веранде.

Каждое движение его рук вызывает у меня внутри глухую, яростную судорогу отвращения. Мне хочется отшатнуться, ударить его по этим рукам, крикнуть, что я знаю про Сочи, знаю про Патриаршие, знаю про три года его грязной, сытой лжи за моей спиной. Но я сжимаю всю свою волю в кулак. Мой разум остается холодным, как лед на сибирских реках. Если я сорвусь сейчас, он поймет, что у меня есть компромат, он успеет переписать счета, спрятать концы в воду, подготовить юридическую защиту. Нет. Стратегия Ольги Николаевны, моего адвоката, требует от меня выдержки. Александр должен оставаться в неведении относительно моих истинных планов до самого конца.

Я не отстраняюсь, но плавно, естественным движением убираю руки за спину, делая вид, что поправляю волосы. Его ладони остаются висеть в воздухе. Он замечает этот жест, и в его глазах на мгновение мелькает жесткая, генеральская злость человека, которому посмели отказать в повиновении.

— Ты прав, Саша, я действительно очень устала, — тихо, с фальшивым вздохом произношу я, опуская глаза, чтобы он не увидел в них торжествующий блеск. — Двадцать пять лет брака, организация этого огромного праздника, бесконечные отчеты в фонде… Наверное, у меня просто эмоциональное выгорание. Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Пожалуйста, не дави на меня.

Эта позиция — позиция «уставшей, капризной женщины» — мгновенно успокаивает его эго. Мужчины его типажа легко покупаются на женскую слабость. Александр заметно расслабляет плечи, на его лицо возвращается привычная, слегка снисходительная улыбка превосходства. Он решает, что полностью контролирует ситуацию, что его авторитет незыблем, а мои странности — лишь временный гормональный или эмоциональный сбой.

— Ну хорошо, Машенька, — мягко говорит он, похлопывая меня по плечу (даже это прикосновение дается мне с трудом). — Отдыхай. Если нужно, возьми путевку в санаторий, съезди на море, развейся. Я всё оплачу, ты же знаешь. Мне нужно, чтобы моя генеральша улыбалась. А с Крыловой… я сам поговорю. Объясню ей, что ты просто переутомилась, чтобы она не принимала твои слова близко к сердцу. Всё будет хорошо, родная.