Пятница подкрадывается незаметно, принося с собой липкую, удушливую жару. Воздух в Москве кажется плотным, как вата, и даже кондиционеры в нашей квартире на Фрунзенской набережной едва справляются с этим зноем. Но внутри меня — вечная мерзлота. Я функционирую как заведенный автомат: завариваю утренний кофе для Александра, перебираю какие-то бумаги благотворительного фонда, отвечаю на звонки, но все мои мысли сосредоточены на завтрашнем дне. Суббота. Семейный ужин. Час «икс», который разделит жизнь моих детей на «до» и «после».

Ближе к вечеру домой возвращается Артём. Наш сын, наш взрослый, серьезный военный хирург, в свои двадцать четыре года уже повидавший столько человеческого горя, сколько иные не видят за всю жизнь. Но дома, в кругу семьи, он всегда становится прежним — заботливым, открытым и бесконечно преданным сыном, который смотрит на своего отца как на непререкаемый авторитет.

Тёма заходит на кухню, ставит на стул свой тяжелый кожаный рюкзак и устало опускается на соседнее кресло. На нем легкая гражданская футболка, но по привычке прямая, армейская спина выдает в нем офицера. Его лицо бледное, под глазами залегли темные тени после тяжелого дежурства в операционной.

— Привет, мам, — он слабо улыбается, тянется ко мне и целует в щеку. — Есть что-нибудь холодное? На улице просто ад, дышать нечем. В госпитале кондиционеры в реанимации еле тянут, мы сегодня четыре часа парня собирали после аварии… Вымотался в хлам.

— Привет, сынок. Конечно, сейчас налью лимонад, я сама делала, с мятой, — я открываю холодильник, достаю запотевший стеклянный кувшин.

Я ставлю стакан перед сыном и сажусь напротив, внимательно вглядываясь в его родное, до боли знакомое лицо. В его серые, как у отца, глаза. Сколько силы в этом мальчике, и сколько детской, чистой веры в то, что его мир устроен правильно и справедливо. Как мне выстоять завтра? Как не сломаться, когда я буду разрушать эту веру?

Артём делает несколько жадных глотков, с наслаждением прикрывает глаза, а затем, открыв их, внимательно смотрит на меня. Его профессиональный, врачебный взгляд мгновенно подмечает детали, которые Александр в своем эгоизме просто игнорирует.

— Мам, а ты сама-то как? — Тёма прищуривается, ставит стакан на стол и подается вперед. — Что-то ты бледная. И в лице какая-то… жесткость появилась, которой я раньше не замечал. У тебя точно всё в порядке? Вы с отцом после юбилея какие-то странные оба.

Сердце делает дикий, болезненный толчок. Я заставляю себя выдохнуть и мягко, успокаивающе улыбнуться.

— Всё хорошо. Просто душно, голова немного болит. Да и дел в фонде навалилось выше крыши, сам знаешь.

— Да ладно тебе, Мам, я же не слепой, — Артём качает головй, и в его голосе прорезаются серьезные, взрослые нотки. — Я хирург, моя работа — замечать мелочи, скрытые симптомы. И я вижу, что у вас с папой что-то происходит. Какая-то трещина пошла, что ли…

Он замолкает на секунду, крутит стакан в пальцах, словно решаясь на сложный разговор, а затем тихо, доверительно произносит:

— Вчера в госпитале я случайно столкнулся с отцом на третьем этаже, у кардиологического крыла. Он примчался туда посреди дня, злой, дерганый, наорал на дежурного ординатора из-за какой-то ерунды. Я попытался подойти, спросить, что случилось, а он от меня просто отмахнулся, буркнул, что «не твое дело, займись своими ранеными», и закрылся в вип-палате. Я потом у Семена Михайловича спросил, кто там лежит, но Громов как-то странно замялся, глаза отвел, сказал, что какая-то важная проверка из министерства. Но папа… Мам, я никогда его таким не видел. У него руки тряслись, когда он сигарету доставал. Он словно… чего-то смертельно боится. Что происходит, скажи мне прямо? У отца проблемы по службе? Его подсиживают? Проверки из главка?

Я смотрю на своего сына, и у меня внутри всё кричит от удушающей, невыносимой боли. Он видит симптомы. Он видит, что его идеальный, несгибаемый отец, его «скала» — в панике. Но Тёма, в силу своей чистоты и преданности, думает о служебных проблемах, о министерских интригах. Ему и в голову не может прийти, что его великий отец-генерал просто трусливо прячет в вип-палате свою беременную любовницу, судорожно пытаясь спасти остатки своей репутации от неминуемого краха.

«Я должна молчать. Еще один день. Всего один день», — приказываю я себе, впиваясь ногтями в собственную ладонь под столом, чтобы физическая боль отрезвила разум.

— Тём, у твоего отца огромная ответственность, — мой голос звучит удивительно спокойно, даже слегка монотонно. — Генеральские погоны — это тяжелая ноша, особенно сейчас. В министерстве действительно идет сложный период, много проверок, кадровых перестановок. Он просто очень сильно переутомился, как и все мы. Пожалуйста, не донимай его расспросами. Мужчины его уровня не любят показывать свою слабость, даже собственным сыновьям. Ты же сам офицер, должен это понимать.