Дюбуа словно подавился воздухом. Холеное лицо гувернера за какую-то секунду сменило цвет с пунцового на грязно-фиолетовый. На лбу, прямо под напудренными зачесанными волосами, вздулась толстая вена.

Его затрясло.

— Quoi?! Канал-лья! — Дюбуа взвизгнул так, что верхняя нота сорвалась на чистый мышиный писк. Он со всего маха бахнул кулаком столу.

— Варвар! Cochon! Вы сметь говорить мне о Суворов?! Этот ваш старый дегенерат, сумасшедший старик?! Ваш Кутузов — одноглазый старый трус, который бежать от великий император до самая Москва! Бежать, comme один вшивый собака!

Гувернер заметался по библиотеке.

— Дикари! Болото! — Француз перешел на безумный, лающий фальцет, подлетая ко мне и размахивая руками перед моим носом. — Ваша цивилизация — это кнут, навоз и водка! Вы сидеть по уши в грязь! Армия? Сброд немытых moujiks! Генералы — воры и свиньи! И ваш... ваш этот... Александр! Коронованный медведь! Дубина в портупее! Ваш император — тупой, пьяный деспот, умеющий только ломать подковы и гноить людей в Сибирь! Великая Франция давать миру свобода, а этот ваш царь — жандарм, свинопас с короной! Слышишь ты, мычащее отродье?! Свинопас! Империя шлюх и палачей!

Вся придурь слетела с моего лица в один миг. Руки покойно легли на деревянные подлокотники кресла. Оскалившись, я уставился французу прямо в перекошенную морду. Взгляд намертво зафиксировался на его прыгающем кадыке. Смотреть на этого дурака теперь следовало именно так — как на покойника. Говорящий, глупый, дергающийся труп, который сам себе только что вырыл глубокую могилу и заботливо присыпал сверху земелькой.

— Тише ори, жабоед, — процедил я, едва слышным шепотом.

Дюбуа поперхнулся собственным криком. Его глаза расширились, наткнувшись на мой взгляд.

— Оскорбление государя императора, — сухо констатировал я. — Это плаха, мсье.

Лицо гувернера стало пепельно-серым.

— Я… я иностранный подданный! — попытался он вспомнить о гоноре, но голос предательски дал петуха. — Кому поверят — благородному мсье или вшивому мальчишке?!

Уголок моего рта пополз вверх в короткой усмешке.

— Вшивому? Моя опекунша — тайная советница. А про меня в передовицах трубят как про героя. Вы разве газет не читаете? Я пойду к жандармам. И тебя, лягушатник, утопят по-тихому. Посольство даже не пикнет, чтобы скандала не было.

До француза начало доходить, в какую бездонную пропасть он только что радостно шагнул. Колени его подогнулись, и он мешком рухнул на ближайший стул.

— В подвалах Охранки умеют развязывать языки, — доверительно, со знанием дела прошептал я. — Мы же дикари, забыл? На дыбу вздернут. Пальцы в тисках переломают так, что ложку не удержишь. Челюсть раздробят. Может, консул тебя потом и вытащит. Но во Францию вернется пускающий слюни кусок мяса. Тебя же свои закопают, скандал не нужен. Ты же такой повод дал.

Вжавшись в спинку стула, он задрожал.

Я выдержал театральную паузу, позволяя животному ужасу пропитать его до костей. Откинувшись на спинку кресла, задумчиво барабаня пальцами по подлокотнику, я нарушил звенящую тишину:

— Но мы, конечно, можем договориться.

Кадык француза дернулся. Он судорожно сглотнул вязкую слюну.

— Что... — просипел он, едва шевеля бескровными губами. — Что вы хотите?

— Учишь меня нормально и без снобизма, — впечатал я условия, чеканя каждое слово. — Анне Францевне говоришь восторженно, что я гений. Одно кривое слово, одна попытка выпендриться — донос и подвал. Понял?

Учитель судорожно закивал, вытирая вспотевший лоб дрожащей рукой. Ручной француз был готов к эксплуатации.

— А теперь учеба, мсье, — ровно произнес я, откидываясь в кресле, сдерживая накатившую слабость и кашель.

Спустя два часа тяжелые створки дверей бесшумно разошлись. На пороге, сухо шурша темным шелком, выросла Анна Францевна. Она окинула малую библиотеку строгим взглядом, наверняка ожидая увидеть разбитые вазы, разорванные книги и рыдающего учителя, который молит о пощаде.

Дюбуа подскочил с места, словно подброшенный пружиной. Нервно скосив глаза на меня — сидящего над раскрытой книгой с кротким выражением лица, — он нервно сглотнул и расплылся в подобострастной улыбке.

— Madame! — Голос француза вибрировал от показного восторга. — Ваш юноша — настоящий неограненный алмаз! Un génie naturel! У него поразительный слух и абсолютно прилежание!

Анна Францевна замерла. Складки у губ разгладились, уступая место глубокому удовлетворению. Дюбуа выскользнул за дверь, бесшумно.

Мы переместились в малую гостиную, вдова опустилась в кресло и указала мне на место напротив.

— Я довольна вашим смирением, Арсений, — чеканя слова, произнесла она. — И хочу вам сообщить, что мои стряпчие не зря едят свой хлеб. Бумаги в опеку уже поданы. Со дня на день принесут документы.

Она выдержала вескую паузу, закрепляя важность момента.