Стая гуськом потянулась за мной вниз, гулко стуча подошвами по скрипучим деревянным ступеням лестницы.

На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и густой пшенной кашей, которую Даша вместе с другими девчонками щедро раскладывала по глубоким глиняным мискам.

Мы расселись за столом. Застучали деревянные ложки. Горячее варево с маслом быстро прогоняло остатки сна.

Я ел молча, прикидывая в уме планы на день, как вдруг Упырь, выскребая остатки каши, недовольно звякнул ложкой о дно пустой миски и глухо, себе под нос забурчал:

— Расселись тут… Точно сиротки. Раньше хоть дело делали, а теперь? Жрем от пуза да на церковный колокол крестимся.

Кот, сидевший рядом, неуверенно хмыкнул, перестав жевать.

Я отложил ложку. Взял прислоненную к столу трость, и ее серебряный набалдашник сухо, веско стукнул по деревянному полу.

— Плохо, значит? — негромко спросил я.

Звон ложек на кухне мгновенно стих. Упырь напрягся, исподлобья глянув на меня. Васян и Кот замерли.

— Я спрашиваю: плохо вам? — Я обвел стаю тяжелым взглядом. — В тепле спать, вшей не кормить, кашу с маслом жрать? Хотите обратно в подворотню, где от мороза пальцы чернеют, а легавые сапогами по ребрам гладят?

Парни молчали, потупив взгляды.

— То-то же, — отрезал я, снова берясь за ложку. — Жрите и сил набирайтесь. Скоро работы столько будет, что волком завоете, вспоминая, как хорошо было сиротками сидеть.

Над приютом ударил колокол. Утренняя служба.

В молельне было холодно и густо пахло ладаном. Отец Иона стоял у аналоя — непреклонный и суровый. Настоящий солдат Церкви.

Я стоял в заднем ряду, перенеся вес на трость. Рука автоматически совершала крестное знамение, губы беззвучно шевелились.

Заеберем мы Старку, а клиент-то каждый день идет. Надо сразу приемщика сажать, чтобы ушел товар.

Мой взгляд заскользил по затылкам молящихся пацанов и остановился на спине Трофима Кашина.

Я усмехнулся. Трофим. Тот самый увалень, который на спор выпил банку чернил за три куска хлеба. Здоровый и тугодумный, но до одури исполнительный и честный — просто потому что у него не хватает фантазии на обман. Подходящая кандидатура.

Я успел шепнуть Васяну, чтобы запрягал телегу.

Едва отец Иона закончил службу, благословил нас сухим кивком и прижал меня взглядом.

Вздохнув, я начал читать молитву. Спустя две минуты закончил, перекрестился и пошел на выход вслед за парнями.

Времени в обрез: к полудню я обязан быть на Литейном, вроде Анна Францевна время уроков не назначала, но стоит явиться и уточнить.

Во дворе уже кипела работа. Мерин, вычесанный и запряженный в телегу, нетерпеливо переступал копытами. Возле него собралась вся стая.

— Васян, Кот, Сивый, — скомандовал я, подходя к телеге. — Дела у нас. Переезд. Поможете хорошему человеку. И ты, Бяшка, прыгай потом на Апрашку.

Я оглянулся и заприметил возле дверей приюта компанию старшаков, среди которых был и Трофим.

— Трофим! — негромко окликнул я. — Подойди-ка.

Здоровяк неторопливо приблизился, привычно переминаясь с ноги на ногу.

— Слушай, Трофим. Дело есть. — Я выдержал паузу. — Хочешь работу настоящую получить? Новую деньгу зашибать по-взрослому?

Трофим помялся, почесал затылок и неуверенно хмыкнул:

— Деньгу — это завсегда можно... А чего делать-то, Сеня?

— Посадим мы тебя сегодня в одну будку к лудильщику. Будет народ идти — посуду разную да чайники худые сдавать на починку. Твое дело — всё это добро принимать. Как взял — берешь карандаш и пишешь: кто принес, что принес и к какому сроку. В чужие дела не лезешь, не ругаешься. А вечером всё, что за день принял, в приют тащишь. Справишься?

Трофим насупился, шевеля губами, переваривая.

— Принять... записать... вечером сюда притащить. — Он тяжело кивнул: — Понял, Сень. А ежели торговаться начнут?

— А ты не торгуйся. Твое дело — только учет и приемка, — успокоил я его.

Лицо Трофима вдруг расплылось в широченной, искренней улыбке.

— Сделаю, Сеня! Будь спокоен!

— Вот и славно, размещайся. — Я запрыгнул в телегу, удобно устроив эбеновую трость между коленями. — Трогай, к Старке.

Подъехав к воротам, Васян спрыгнул и открыл их, а как вкатили внутрь, за собой запер. Когда телега тронулась по дороге, я оглянулся на приют и заметил, как Ипатыч закрывает калитку.

Через полчаса телега мягко скрипнула и остановилась у знакомой дощатой конуры на краю Апраксина двора. Даже сквозь уличный гвалт и морозный воздух до меня долетел въедливый, знакомый запах плавленого олова и канифоли.

Я тяжело спрыгнул на истоптанный снег, оперся на эбеновую трость и махнул Трофиму:

— За мной.

Толкнул створку и втиснулся внутрь. Жар от раскаленной буржуйки ударил в лицо. Старка сидел на своем привычном месте, склонившись над мятым медным кофейником.