— Доброго здоровья, хозяин. Дело есть, — начал я без предисловий.

Кузьма нехотя оторвался от блюдечка, смерил меня подозрительным взглядом, задержался на серебряной борзой в моей руке и только потом узнал моего спутника.

— Бяшка? Ты, что ли, оборванец? А это кто с тобой? Никак барин молодой?

— Мы партнеры, Кузьма Петрович, — перехватил я инициативу. — И у нас к тебе предложение. Мне нужна половина твоего прилавка. Плачу десять рублей в месяц.

В его заплывших глазках мгновенно вспыхнула жадность, но тут же сменилась въедливой настороженностью.

— Десять целковых? — Кузьма вытер мокрые усы рукавом. — Сумма хорошая. Только ты мне зубы не заговаривай, шустрый. Чем торговать-то будете? Ежели краденым каким добром или рваньем вшивым — не пущу! И не просите! У меня место приличное, репутация! Мне проблемы не нужны.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Товар чистый, благородный, — честно, глядя ему прямо в глаза, заявил я. — Сукно, пальто, пиджаки. Все прямо из мастерских приюта Шаховского. Качество!

Кузьма скривился так, будто раскусил гнилой лимон.

— Из приюта? Сиротская стряпня? Да они там только сопли на кулак мотать умеют! Знаю я эти богадельни — швы кривые, нитки гнилые. Кому этот мусор на приличном ряду торговать? Меня ж засмеют!

— А ты не суетись, купец. — Я усмехнулся. — Я тебе кота в мешке не продаю. Через пару дней глянешь образцы. Пиджаки, сукно. Сам пощупаешь, на свет посмотришь. Гарантирую — ахнешь. Качество хорошее, и цена просто песня. Если не понравится — разойдемся. Идет?

Жадность снова вступила в борьбу со скепсисом. Кузьма пожевал губами, прикинул выгоду от десяти рублей просто за место на прилавке и нехотя кивнул.

— Добро. Тащите свои образцы, — буркнул он, возвращаясь к остывающему чаю. — Поглядим, что там ваши сиротки насобирали. Но деньги вперед!

— Будут тебе деньги. Готовь прилавок. — Я коротко кивнул, развернулся и, опираясь на трость, зашагал прочь от лавки.

Выбравшись из тесных рядов на открытое пространство рыночной площади, я остановился. Пальцы привычным движением скользнули в карман жилета и выудили тяжелые трофейные часы-луковицу. Щелкнула крышка.

Стрелки неумолимо показывали десять минут одиннадцатого.

Времени оставалось в обрез, но запас у меня еще имелся.

А значит, можно успеть закрыть еще один важный вопрос.

— Значит так, Бяшка, — повернулся я к запыхавшемуся мелкому. — Дуй бегом в приют. Передай Варе, пусть первые образцы пиджаков выгладят так, чтоб об их стрелки порезаться можно было. Ни единой торчащей нитки. Завтра или послезавтра потащим их Кузьме.

— Понял, Сеня! Одной ногой там! — Бяшка шмыгнул носом и мгновенно растворился в серой базарной толпе.

Я перехватил трость, вышел к краю площади и властно поднял руку, выхватывая взглядом свободного лихача на хорошем рысаке.

— К Разьезжей! — крикнул я, тяжело забираясь на кожаное сиденье пролетки.

Извозчик гикнул, хлестнул лошадь, и пролетка с резким рывком сорвалась с места. Часы тикали.

Добравшись до нужного дома и спустившись по крутым, выщербленным каменным ступеням, я глухо стукнул тростью в тяжелую дубовую дверь полуподвала.

Створка приоткрылась и наружу выглянула Мари. Увидев меня, девушка на секунду замерла, а затем ее лицо озарилась искренней улыбкой, она явно была рада.

— Арсений! — Мари распахнула дверь, внимательно вглядываясь в мое осунувшееся лицо. — Вы совсем пропали. Я… мы уже начали волноваться. У вас всё хорошо? Вы так бледны.

Она распахнула дверь, впуская меня внутрь.

— Дела, мадемуазель Мари. Занедужил, но теперь иду на поправку.

Девушка сочувственно покачала головой, ее огромные глаза блеснули тревогой.

— О, mon Dieu! Вам нужно лучше питаться и беречь себя в этот ужасный мороз. Знаете, что? — Она чуть зарделась, но решительно посмотрела на меня. — Приходите к нам завтра на ужин. Дедушка будет рад, да и я приготовлю что-нибудь особенное.

Внутри меня на секунду проснулся скепсис.

— Буду польщен, Мари, — кивнул я. — С превеликим удовольствием.

В этот момент в мастерской появился Иван Ермолаевич. Он вытер руки о плотный кожаный фартук и кивнул внучке, отсылая ее за ширму.

— Здравствуй, Арсений. Проходи к верстаку.

Паланто не стал тянуть резину. Он подошел к нише, где в толстую кирпичную кладку подвала был вмурован тяжелый железный сейф, провернул ключ и извлек пухлый бумажный сверток.

— Твои деньги с вычетом моей работы.

Паланто развернул сверток прямо на поцарапанной, покрытой ожогами столешнице верстака и начал методично отсчитывать хрустящие банковские билеты.

— Девятьсот восемьдесят рублей, Арсений.

Я сгреб деньги и рассовал их по внутренним карманам.

— Отличная работа, Иван Ермолаевич, — кивнул я. — Можно нести еще?

Ювелир покачал головой, поправляя очки на переносице.