Девушка густо, до самых мочек ушей покраснела. Взгляд испуганно уперся в носки собственных поношенных туфель.

— На приданое копить надобно… — едва слышно прошептала она. — Кто ж сироту бесприданницей замуж возьмет? Без копейки за душой только за вдовца пьющего идти...

Перед мысленным взором тут же всплыла вечно взъерошенная физиономия Кости, которого пару раз замечал крутящегося у мастерской. Видать, все-таки снюхались.

— Будет тебе приданое, Варя, — усмехнулся я, аккуратно щелкнув ее по носу. — Работай на совесть, а об остальном я сам позабочусь. Ни одна купеческая дочка перед тобой нос задрать не посмеет.

Оставив девчонок в мастерской, я заглянул на кухню.

Даша молча двинула по столу глубокую миску, до краев полную горячих, наваристых щей, и шлепнула рядом ломоть ржаного хлеба. Ложка ходила ходуном. Утолив первый, самый злой голод, я отодвинул пустеющую посудину. Оставалось еще одно, самое важное дело.

Выйдя в коридор, я направился к Нюрке.

Обойдя скрипучие половицы, тихо приоткрыл дверь в детскую.

На кровати, приглушив свет крошечной керосинки, сидела Нюрка и штопала чулок. Заметив меня, она вопросительно посмотрела.

— Здравствуй. Как дела? — шепотом спросил я, кивнув на колыбель.

— Здравствуй, — кивнула она с опаской, будто я мог отобрать у нее Машу. — Ест хорошо, не капризничает. Не спит еще.

Я шагнул ближе к Нюрке. Возле нее на кровати лежала завернутая Маша.

Она не спала. Укутанная в лоскутное одеяло, мелкая сосредоточенно, с упоением сосала большой палец. Увидев меня, замерла. Огромные, ясные глаза уставились на мое лицо. Палец с чмоканьем выскользнул изо рта, и Машка вдруг выдала беззубую, совершенно счастливую улыбку, потянув ко мне ручонку.

Горло невольно перехватило.

Осторожно коснувшись ее крошечных, теплых пальчиков, я почувствовал, как они крепко ухватились за мой палец.

— Спи, мелочь, — едва слышно прошептал я, осторожно высвобождая палец и поправляя одеяло.

Едва я кивнул Нюрке и вышел в коридор, как глухо, надсадно забасил колокол, созывая на обязательную вечернюю молитву. Пришлось подавить вздох. Надо — значит, надо.

Отец Иона читал долго, монотонно, бубня под нос под темными, закопченными сводами. Пацаны стояли смирно, крестились вовремя, хоть и переминались с ноги на ногу. Едва отзвучало последнее, спасительное аминь, все потянулись на выход. А мне под суровым взглядом Ионы пришлось читать молитву. Напоследок он перекрестил меня, и я наконец направился на чердак.

Тут, возле жарко натопленной буржуйки, было по-настоящему хорошо. Чугунный бок печки раскалился, бросая багровые отсветы на толстые стропила. За слуховыми окнами трещал колючий мороз, а парни, сытые и разомлевшие, лениво валялись на постелях.

— Отъедайтесь пока, — сказал я негромко, и пацаны тут же повернули головы, притихая. — Пользуйтесь моментом, пока время есть. Грамоту в головы вбивайте. Скоро бумаги выправим, стряпчие в казенные книги вас впишут. Документы настоящие получите. Ни один городовой на улице просто так не докопается. А как таверна будет готова — всех туда определю, да съедем отсюда.

Мирный разговор неожиданно прервал Яська. Он вдруг подскочил на своей рогоже, всплеснув ручонками:

— Сеня! — завел он плачущим, но звонким голосом. — Ну пусти ты меня хоть на дельце какое мелкое! Луки же чешутся, пальцы не гнутся! На казенных халчах, на щах твоих жилных да кашах с маслом я сколо так отожлусь, что ни в одно окно не плолезу! Буду последи фолточки жопой застлевать, как плобка в бутылке!

Чердак мгновенно взорвался диким, громовым хохотом.

Дождавшись, пока парни угомонятся, я добрался до своего матраса и принялся раздеваться. Впереди ждал сон, а за ним сытый мир аристократии.

Утренний серый рассвет едва пробился сквозь заиндевевшие окна, когда пришлось подниматься. Тело после лихорадки все еще неприятно ломило, а в горле сидело противное сухое першение, но времени на раскачку не оставалось.

Приведя себя в порядок, я, прихватив золотишко из тайника, выдвинулся из приюта.

Карманы оттягивались под тяжестью разномастного золотого лома, тут было все: массивные цепочки, порванные браслеты, тусклые кольца, мятые портсигары и вырванные зубы.

Удалось быстро тормознуть свободного извозчика.

— На Разъезжую, отец. Гони.

Спрыгнув с подножки, я спустился по крутым, выщербленным каменным ступеням. Глухо, требовательно стукнул костяшками в тяжелую дубовую дверь полуподвала.

Заскрежетал засов. Иван Ермолаевич, заспанный, накинувший поверх ночной сорочки свой неизменный плотный кожаный фартук, удивленно воззрился на меня зевая. Наверняка заработался допоздна.

Пройдя к знакомому верстаку, я выложил груз. Свертки с глухим, сочным стуком легли на столешницу. Холстина разошлась, являя тусклый желтый блеск под светом керосиновой лампы.