«Опять двадцать пять. Сохнет девка, слепому видно. Надо с этим что-то решать, а то доиграемся. А что решать? Ей пятнадцать, мне тоже. Помягче с ней надо, но чтоб без глупостей. По-братски».

Даша у плиты загремела ухватами и заслонкой громче, чем требовалось. Спиной ко мне, шея красная до самого платка.

Ели молча, слаженно работая ложками. Горячее падало в желудок, развязывало стянутый морозом узел под ребрами. Кость я обглодал до блеска, выбил мозг о край стола, намазал на хлеб.

— Спасибо, Даш, — обронил, поднимаясь.

Она кивнула, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули.

И тут, перекрывая кухонный гомон, ударил колокол, созывая на вечернюю службу. Приют ожил, зашаркал, потек к молельне людской лавиной.

Я встал в задний ряд, привычно.

На аналое темной глыбой возвышался отец Иона. Заговорил, и поставленный баритон поплыл под сводами, доставая до последнего угла.

Служба тянулась. Малышня в передних рядах переминалась, шмыгала, косилась по сторонам. Я крестился и кланялся, где положено, — не выделяясь, но и не усердствуя сверх меры.

— …аминь.

Орава выдохнула с облегчением и хлынула к дверям — шаркая, толкаясь, спеша в тепло дортуаров.

Я двинулся было со всеми. Но короткий, властный жест приковал меня к месту.

— Арсений. Задержись.

Пришлось остановиться. Молельня пустела, гул шагов стихал за дверью. Мы остались вдвоем.

Иона сошел с возвышения, встал напротив. Не вплотную — но взгляд держал прямой, тяжелый.

— Где был? — обронил он ровно. — И где ночевал? На вечерней службе тебя не было, и на утренней тоже.

Ответил, не отводя глаз:

— У опекунши, батюшка. Анна Францевна вывела меня в свет, к князю Мещерскому. Долг перед благодетельницей — отказать не мог. После у нее задержался, там и заночевал.

Иона смотрел не мигая.

— В свет, — глухо повторил он. — На бесовские пляски.

— На раут, батюшка. Она за меня отвечает пред Богом и людьми. Я ее воспитанник.

Священник молчал.

— Гордыней от тебя тянет за версту. В воскресенье жду на исповедь.

— Буду, — коротко бросил я.

Иона отвернулся к аналою — разговор окончен.

Я вышел.

«Прицепился. Ну и черт с ним. Хоть в лицо роет, честно, не из-за угла. Уши у него в приюте свои завелись, кто-то шепчет. Но кто? Ладно, разберусь. А исповедь гори она огнем. Схожу. Не впервой».

На чердаке уже вся расселась. Кто на матрасе, кто на ящике, кто на полу, поджав ноги. Восемь пар глаз уставились на меня. Ждали.

Яська не выдержал первым. Подкатился под самый бок, задрал мордочку:

— Сеня, ну! Ты обесцял! Где был-то? Ноцевать не пиходил!

— У Анны Францевны, — уселся я возле печки. — Она меня в свет вывела. На бал.

Чердак ахнул.

— На бал?! — Яська аж подпрыгнул. — К господам?!

— К самым что ни на есть. К княгине Мещерской.

Повисла тишина. Пацаны переваривали, словно что-то сказочное и далекое, из другого мира.

— Ну и как оно там? — подал голос Спица, подавшись вперед. — Богато?

— Богато, — кивнул я. — Особняк — что твой дворец. Мрамор, зеркала в полстены, люстры хрустальные под потолком, свечей — не сосчитать. По полу ковры такие, что тонешь по щиколотку. Лакеи в ливреях с золотом, у дверей швейцар с булавой, здоровей Васяна.

— Ого, — уважительно протянул Васян и невольно расправил плечи.

— А на первом этаже — сад, — добавил я. — Зимний. Прямо в доме, представляете? За окном мороз, снег валит, а там пальмы стоят зеленые, цветы диковинные цветут, водичка журчит. Тепло, как летом.

— Врешь! — выдохнул Шмыга.

— Чтоб мне провалиться. Бают, там и ананасы растут.

— Это цего такое — ананасы? — насторожился Яська.

— Фрукт. Заморский. Сладкий, желтый, в шишках весь. Богачи его едят, а стоит он — как корова поди.

Яська задумался, наморщив лоб, будто прикидывал, нельзя ли этот ананас как-нибудь стянуть.

— А ты его плобовал? — с надеждой спросил он.

— Не довелось. — Я развел руками. — Меня в тот сад и не пустили. Мордой не вышел. Ну, я и не полез. Гордость дороже ананаса.

По чердаку прошел сочувственный гул.

— А мамзели-то были? — Бяшка плотоядно осклабился, потер ладони. — Барышни? Красивые?

— Были. Полный зал.

— И как? — Бяшка облизнулся.

— Наряжены — глаз не отвести. Платья до полу, шелк, кружева, плечи голые, веера. Волосы в локоны завиты, каменья в ушах поблескивают. Пахнет от них… — я поискал слово, — как в цветочной лавке. Идут — не идут, а плывут, будто по воздуху.

— У-у-у, — мечтательно протянул Шмыга.

— А целовались? — выпалил Яська и тут же прикусил язык, потому что чердак грохнул хохотом.

— Ах ты, клоп! — Спица шлепнул его картузом по голове.

— А цего? — набычился Яська, отпихиваясь. — Интелесно же!

— Не при барынях там целуются, — усмехнулся я. — Все чинно. Ручку поцеловать дозволяется — и то не всякому. А остальное — по темным углам да за колоннами, чтоб маменьки не углядели. Как у нас за сараем, только в перчатках.