— Голубчик, а Ломоносов? Державин? Кто у нас грамматику вести будет?

— Ваш словесник, полагаю, — ровно ответил юнкер. — Я на его хлеб не претендую.

Директор моргнул.

Меня чуть не разобрало на улыбку. Юнкер только что сказал старику, что понимает: приют ищет одного словесника, а это не он. И одновременно предложил себя как второго учителя, по своим предметам. Тонко. Не унизился, не переуступил и место себе оставил.

Я устроился на стуле поудобнее.

— Сколько раз в неделю сможете приходить?

— Два раза на неделе — если удастся согласовать со внеклассными часами в училище. И в субботу и воскресенье, нас часто отпускают в увольнительные. Больше не смогу. — И потом добавил: — И только до мая. В мае сбор с обязательным присутствием. Летом производство в чин и распределение в полк. Куда именно — сейчас неизвестно, но, вероятнее всего, вне Петербурга.

Феофилактович заметно расстроился.

— Шесть с половиной месяцев, — тихо сказал директор.

—Да, — подтвердил юнкер. И тут допустил первый жест не по уставу — коротко пожал плечом. Как будто извиняясь. — Обстоятельств не изменю.

Я смотрел на него и думал.

Если я правильно понял, он будет отдаваться делу честно.

Феофилактович вздохнул еще раз.

— Ну что ж, Густав Карлович…

Я поднял руку. Коротко, неявно — только пальцем шевельнул от подлокотника. Директор осекся, глянул на меня.

— Позвольте я закончу, Владимир Феофилактович.

Старик кивнул, замолчал.

Повернулся к юнкеру.

— На словесность у нас, надеюсь, найдется человек. Есть кого ждать сегодня.

— Понимаю.

— Но два предмета от вас мы бы взяли. Французский и гимнастику. Да и насчет остального бы подумали, например, хорошо бы поучить военное дело и манеры.

Он не улыбнулся. Кивнул.

— Готов.

— Об оплате поговорим отдельно, когда обсудим программу. С вашего позволения — завтра или послезавтра. Как сможете, подходите, надо подумать, расписание составить, — развел руками директор.

— Благодарю.

— И последнее, — нахмурился Владимир Феофилактович.

Юнкер посмотрел вопросительно.

— Мальчикам нашим тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Ученики они, скажем прямо, не гимназические. С улицы. Некоторые до нас читать не умели. Понимаете, о чем я?

Он подумал секунду.

— Понимаю, — ответил медленно. — Полагаю, начинать придется с азов. И — если позволено — держать более строгую дисциплину. Согласен, — кивнул, а я глянул на его руки, они дрожали.

— И еще — если в ученике проявится способность к языкам, вы мне скажите, — продолжил Владимир Феофилактович.

— Отмечу, — сказал юнкер.

— Тогда завтра во втором часу пополудни, если удобно. Договоримся об уроках и о жалованье.

— Удобно.

Он поднялся. С тем же одергиванием сюртука, тем же коротким полупоклоном — теперь чуть увереннее. Кивнул отдельно Феофилактовичу, а потом и мне.

— Честь имею.

Развернулся ровно, без спешки, ушел к двери.

В кабинете стало тише.

Феофилактович шумно выдохнул, снял пенсне, протер стеклышки платком. Без пенсне лицо у него сделалось голое, усталое.

— Ну и что вы на это скажете?

— А что вы сами скажете? — хмыкнул я.

Он посадил пенсне обратно, поправил дужку за ухом. Помолчал, глядя на дверь, за которой только что скрылся юнкер.

— Скажу честно. — Директор понизил голос, будто Маннергейм мог еще стоять под дверью. — Как он про словесность объявил — я уж мысленно ему отказал. Думаю: батюшки, по-русски, поди, через пень-колоду, да еще до мая всего. Куда его?

— А потом?

— А потом… — Феофилактович потер переносицу. — А потом слушаю его и думаю: нет. Не тот случай, когда прогнать. Он ведь не набивался. Честно сказал, чего не может. Иной бы наврал с три короба, взялся за словесность, а через месяц осрамился и сбежал с задатком. А этот сразу: не сумею, не возьмусь. Это, знаете ли, дорогого стоит.

— Стоит, — согласился я.

Директор придвинул к себе чистый лист, обмакнул перо. Но писать не стал — держал на весу, думал.

— Расписание вот как поставить только. — Он нахмурился. — Два дня среди недели у него выходит, да суббота с воскресеньем. Четыре занятия. А на неделе-то когда, дни какие?

— Да хоть вечером, можно гимнастику поставить, мальчишки за день не набегались, дурь из них выгнать.

— А суббота с воскресеньем?

— По утрам. Языки на свежую голову.

Феофилактович покивал, обмакнул перо и записал строчку.

— Теперь о жалованье, — сказал он, не поднимая головы. — И вот тут я, Арсений, теряюсь.

— Заметили, как он сказал, «по денежным обстоятельствам»? Как будто зуб рвал.

— Заметил. — Директор вздохнул. — Оттого и спрашиваю. Сколько класть-то? Он же приходящий, не штатный. По-хорошему — рубля три-четыре в месяц.