В дверь постучали, и Степан внес поднос. Графин с настойкой — темно-красная, смородиновая. Две фарфоровые рюмки. Тарелочка с тонко нарезанным сыром. Другая — с окороком и темным хлебом.

Поставил, поклонился:

— Что-нибудь еще?

— Степан, простите. Можно мне чаю? Голова болит, — влез я.

Степан перевел взгляд на Анну Францевну.

Она наклонила голову. Едва-едва, давая знак, что надо принести.

— Слушаюсь, Арсений свет-Иваныч.

Поклонился и вышел.

Анна Францевна налила себе настойку. Сделала маленький глоток.

— Рассказывайте. Все сначала и в этот раз подробно, каждую мелочь.

Я начал с Лизы, Анна Францевна откинулась слушая.

— Голицына Лиза, — поджала она губы. — Скучно ей, вот и развлекается.

Я кивнул и продолжил рассказ.

Анна Францевна посмотрела внимательно.

— Звягинцев. Отец у него по дипломатической части, человек с весом. Мальчик к вам, скорее всего, сам подошел из любопытства. А так он задира, а то, что про Тверь говорил, так прибеднялся, у него с будущим все прекрасно, а вот у его однокашников очень даже может быть и так, как он говорил. Вы, похоже, ему приглянулись.

— Чем? — вскинул я бровь.

— Тем, что не суетились. Сирота, а держался ровно. Это ценят. — Она сделала глоток. — Запомните мальчика. Если еще где встретите — будьте учтивы, но не лебезите. Лебезить начнете — все испортите.

Про других кадетов она промолчала или не знала, кто такие, и не предала значения. Про Граве только скривилась. А вот барышни ее заинтересовали.

— Воронцова первой подошла?

— Они все три подошли, но она первая заговорила. Бойкая.

Анна Францевна чуть усмехнулась.

— Воронцовых знаю. Фамилия не пустая. — Посмотрела на меня. — Бойкая, говорите. Присматривалась?

— Вроде того.

— Не ваша партия, не стоит флиртовать. А вот если пригласят, стоит сходить. Ради знакомства.

— Понял.

— Остальных двух не знаю. Запомните имена — пригодятся или нет, увидим.

Вновь раздался стук, и появился Степан. Принес чай в фарфоровом чайничке, лимон на блюдце и сахар колотый в вазочке. Поставил и вышел.

Я налил, взял щипчиками лимон и по-простому кинул в чашку, на что Анна Францева поджала губы и покачала головой.

Взяв чашку, сделал глоток, совсем хорошо стало.

— Был еще один. Старик. В синем сюртуке, с бакенбардами, при трости с серебряным набалдашником. Сначала мне часы поставить подсказал — из зала. Потом, когда я выиграл, подошел сам. Сказал: «Чисто сыграно, юноша». И ушел. Имени не назвал.

Анна Францевна замерла. Рюмку держала, но не пила.

— В синем сюртуке, бакенбарды, трость с серебром… Нет, не знаю, — покачала она головой.

— Жаль, — сказал я. — Хотелось бы знать, кто это.

— Может, еще и увидитесь. — Анна Францевна поставила рюмку.

Помолчала. Потом сама перешла к делу.

— Теперь про Граве. То, что вы прекрасно о нем отозвались при девушках — это, пожалуй, самое верное за весь вечер.

— Я думал, это и так понятно.

— Не всем. Иной на вашем месте полез бы дожимать — при дамах, под смешок. Об этом узнают и оценят, не все, но все же.

Я кивнул.

— А теперь — про вашу главную глупость. Про платье.

«Ну вот. Поехали».

— В нише вы сказали — перебор.

— Сказала. Теперь объясню почему. Вы деньгами могли ударить больней. Например, загадать пожертвование в приют тысячу рублей. От его имени сиротам. Да пошутили бы, что теперь у них будут серебряные ложки. Это тонко.

Я задумался, а ведь действительно неплохо и весьма тонко. Ну недотягиваю я, видимо, в этом плане до высшего света, не тот опыт.

— Зал бы и не узнал, если бы не пожертвовал, — буркнул я недовольно.

— Узнал бы. Уж об этом я бы позаботилась, — улыбнулась Анна Францевна. — Через три дня по всем гостиным шептали бы: слыхали, приютский-то у Граве на сирот вытянул? И смех, и уважение разом. Граве бы зубами скрипел, а сделать ничего не мог. А через год — забылось бы.

— А теперь?

— А теперь он это платье до гроба не забудет. И отец его не забудет.

— Отца там видели?

— Видела издали. Не знакома. — Анна Францевна посмотрела в огонь. — Как слышала, полковник в отставке, кажется. В Петербург перебрались недавно — года три. Своих в свете немного, еще знакомства заводят. Мелкие и гонору много, от того и всякое унижение поперек горла.

— Чего ждать от него?

— Думаю, будет искать, за что зацепиться. Не вдруг. Сперва разузнает, потом будет бить. Отец подскажет. Да и наверняка в скором времени заявится ко мне, попытается перстенек ваш выигранный выкупить. Я подумаю, как быть, — протянула опекунша задумчиво.

— Спасибо, — протянул я.

— Это моя забота, Арсений. Я ваша опекунша, а вы мой воспитанник.

— Анна Францевна, а поясните, а то я не понял. — Она кивнул, и я продолжил: — Мещерский. Когда я к вам шел, он мимо проходил. С чашкой. Вам сказал, что давно не видел. Мне кивнул. И все. Я по вашей руке понял, что это важно. Рука у вас дернулась. А чем важно — не понял.

Анна Францевна молчала несколько секунд.