Снова ржач.

— А танцевал ты? — не унимался Бяшка.

— Танцевал, — соврал я, не моргнув. — Вальс, мазурку. Кружишься с барышней, а сам думаешь: не оттоптать бы ей ногу, а то визгу будет.

— Гы! — Васян хлопнул себя по колену. — Барыне на ногу! Вот потеха!

Сивый, до сих пор молчавший в углу, вдруг подал голос:

— А стрелялся кто? На дуэли? Слышал, у господ это бывает. Не так посмотрел, не так сказал — и все.

— На дуэли не стрелялись, — покачал я головой. — Не то место. Там если и режут друг друга, то по-тихому — словом да сплетней. Улыбается тебе барин в глаза, а за спиной такое про тебя разнесет, что хоть в петлю.

Пацаны притихли, обдумывая.

— Тьфу, — сплюнул наконец Спица. — Гнилые они, господа-то.

— Не все, — обронил я. — Но многие. Оттого и держи с ними ухо востро. Улыбайся в ответ да зубы готовь.

Помолчали. Печка гудела, отбрасывая на стены рыжие сполохи. Яська, пригревшись у моего бока, уже клевал носом, но упорно таращил глаза — боялся пропустить самое интересное.

— А деньги? — встрепенулся Бяшка, в котором проснулся торгаш. — Там же, поди, куш можно было снять? У богатеньких-то?

Я усмехнулся.

— Всему свой черед, Бяшка. — Я подмигнул ему. — Про деньги — отдельный сказ.

— У-у, — разочарованно загудел чердак.

— Спать, — отрезал я, поднимаясь. — Утро вечера мудренее.

Ночь на чердаке прошла без снов.

А утром стая застонала, заворочалась, отдирая себя от матрасов. Плеснув в лицо ледяной воды из ведра, я согнал дрему, и мы гуськом потянулись вниз, на кухню.

Даша уже орудовала черпаком. Каша была горячая, густая, и пацаны навалились на нее в тишине, только ложки скребли по мискам.

Утренняя служба прошла скоро, без задержек. Иона отчитал положенное, махнул крестом, распустил всех. Меня на сей раз не тронул — видать, вчерашнего разговора ему хватило.

В коридоре перехватил Ипатыч.

— Арсений! Владимир Феофилактович передал, что скоро подойдут, сказали к нему идти.

Старик прошаркал к директорской двери, погремел связкой, впустил внутрь.

Директор уже был там.

— Ну-с, покуда гости не пожаловали, обсудим наши хлопоты, — засуетился он.

И обсудили: планы и траты. Директор говорил, сверялся с бумажками, я вставлял слово, где надо. Дело шло.

В дверь стукнули.

Заглянул Ипатыч, просунул бороду в щель.

— Владимир Феофилактович… Тут это. Наниматься пришли, стало быть. В учителя.

— А! — Директор разом подобрался. — Проси, проси.

Дверь отворилась шире, и в кабинет шагнул человек.

Молодой совсем. Лет семнадцати, а может, и двадцати. Одет прилично: темный сюртук, чистый, с чуть обтрепанными манжетами. Держался просто — ни подобострастия, ни нахальства. Поклонился директору коротко, с достоинством, скользнул по мне взглядом — вежливо, мельком.

Обычный проситель. Ничего особенного.

— Здравствуйте, господа, — произнес он ровным, средним голосом. — Мне сказали, требуется учитель словесности.

— Именно, именно! — Феофилактович расцвел, полез в папку за письмом. — Присаживайтесь, голубчик. Вас ведь рекомендует Софья Александровна?..

Пока директор рылся в бумагах, я разглядывал парня. И чем дольше смотрел, тем сильнее скребло где-то на задворках памяти. Лицо. Знакомое лицо. Не с бала, не с рынка, не с Лиговки. Откуда?

Видел я эту физиономию. Точно видел.

Гость меж тем расшаркивался с директором. Феофилактович кивал, сиял, поддакивал. Слова текли мимо меня.

Я рылся в памяти. Ну где, где я тебя…

И вспомнил, кровь отхлынула от лица.

«Да ну на хрен».

Глава 7

Глава 7

Я знал это лицо, знал! Еще из той жизни.

И тут накатили воспоминания. Хата на Волочаевской. Пересиживал я там после дела, о котором лучше и не вспоминать. За рубеж не успел, пришлось там и залечь на дно.

Первый месяц пил. Второй — устал пить. К третьему смотреть в потолок стало невыносимо, и я включил телевизор.

Показывали всякое. Реклама «Хопер-инвест», МММ, клипы Титомира, снова реклама, новости, снова реклама. По ночам — исторические документалки, из тех, что при Союзе не крутили. Про Тухачевского, про Курскую дугу, про финскую. Лежал я на продавленном диване, курил, смотрел.

И в один вечер, в феврале кажется, крутили большой документальный про Зимнюю. Про то, чего в школе нам не говорили. Как долбились в Карельский перешеек, как ложились роты за ротой, как обходили доты, ловили кукушек на деревьях.

И там был портрет, черно-белый и старый. Военный в парадной форме, взгляд прямой. Волосы уже седые, зачесаны назад. Скула узкая, треугольная. Прищур холодный.

Диктор назвал имя. Финская или немецкая фамилия, длинная, в голове тогда не задержалась. Что-то на «М», что-то на «гейм». Линия Маннергейма.