— А Даша с рассвета встает, — с укоризной произнес я. — Раньше всех в приюте. Растопить, наносить, наварить. На всю ораву. И спать ложится последней, поди. Целый день без роздыху, и что она за это имеет?

Директор молчал.

— Стол и кров. Тот же, что у последнего мальца, который целыми днями баклуши бьет. Он ест — и она ест. Только он ест, потому что дитя, а она — потому что заработала. И разницы никакой.

— Арсений… — Феофилактович потер переносицу. — Так заведено. Везде так. Приютский — он на содержании, а не на жалованье. Это ж не наемная прислуга.

— Вот именно, что не наемная. Наемной хоть заплатить надо, а этой — спасибо. — Когда все глухо было, последнее дожирали. Она вызвалась сама помогать и делает до сих пор. Был уговор, что ей помогать будут. А много ли помогают? Хотя я тогда говорил, ставил в укор. Вот и пускай ей дежурные помогают, раз сами не захотели.

Директор снял пенсне, снова протер — по второму разу, хотя стекла и так блестели.

— И что вы предлагаете?

— Положить им жалованье. Небольшое. Рублей семь Даше, а девчонкам по пять. Чтоб знали — их труд не даровой, за него платят, как за всякий труд.

— Да откуда ж… — начал директор.

— Деньги найдем. — Я не дал ему договорить. — На юнкера двадцать нашлось, на девчонок не найдется? Найдется. Это не расход, Владимир Феофилактович. Это чтоб человек себя человеком чувствовал, а не мебелью при кухне. Да и не прибедняйтесь, нам хватит. Мастерская работает, лавка доход приносит. Со Старки, опять же, копеечка идет.

— Странно вы устроены, Арсений Иванович, — проговорил он тихо. — Про юнкера мне толковали — платить за то, что гордый. Теперь девчат, у вас что ни человек, то своя причина ему дать.

— У всякого своя, — сказал я. — А в общем — одна. Кто работает, тому платят. Все прочее — обман.

Директор вздохнул, придвинул лист и вывел сверху: «О содержании кухонной прислуги». Подумал, зачеркнул «прислуги», написал «девиц».

— Обсчитаю к вечеру, — сказал он. — Но, чую, вы правы. Совестно даже, что сам не додумался.

— Не казнитесь, так ведь заведено.

За дверью зашаркали, Ипатыч кого-то вел.

Дверь отворилась.

Вошел первый из дожидавшихся.

А я скосил глаза на часы, только бы не затянулось.

Глава 8

Глава 8

Вошел человек, каких в Петербурге на каждом приходе десяток. Лет тридцати. Ряса не ряса, сюртук не сюртук — что-то серое, длинное. Рукава лоснились у обшлагов, воротничок стоял криво, и видно было, что хозяин сделал это намеренно, стараясь скрыть протертость.

Волосы прямые, русые, зачесаны на пробор. Не по моде, а на скорую руку. Борода реденькая, окладистая только по замыслу — на деле лежала клочьями. Глаза серые, спокойные.

— Здравия желаю, — произнес он размеренно. — Афанасий Петрович Кузнецов. Пришел наниматься, если ваше предложение о том еще в силе.

Голос глубокий, мягкий, с распевкой.

Феофилактович расплылся.

— Прошу, прошу, Афанасий Петрович. Присаживайтесь.

Пришедший коротко поклонился. Опустил папку на колени, а на нее шапку. Сел, не касаясь спинки. Ноги вместе.

Скользнул по мне взглядом — коротко.

— Так-с. — Феофилактович полез в бумаги, теперь без нервности, с довольством. — У вас, я вижу, письмо от отца Никодима?

— От него, — подтвердил Кузнецов. — Он изволил меня рекомендовать.

Я пока молчал, откинулся на спинку и стал смотреть.

Кузнецов пошел рассказывать. Ровно, без надрыва. Владимирская губерния. Семинария в Муроме. Восьмой класс закончил в позапрошлом году. В священники не пошел — по здоровью и по устремлению духа. Устремление было учить, а не служить. Год состоял репетитором у купчихи Морозовой в Кинешме. Ушел, поскольку матушка занемогла, и он повез ее к брату в Петербург. Матушку схоронил осенью. Живет у брата. Ищет место.

Все без единого лишнего слова.

«Мужик крепкий», — отметил я про себя.

— Что предложите нашим воспитанникам, Афанасий Петрович?

Он повернул голову. Не удивился, что вопрос от меня. Принял обстоятельство — и все.

— Русскую словесность. С азов и до старших. Церковнославянский, если необходимо. Отечественную историю. Закон Божий, ежели у вас нет своего учителя.

— Закон Божий у нас… — начал я и осекся.

Иона. Отец Иона у нас Закон Божий. И на свое место никого не пустит, даже мыслью.

— Закон Божий у нас ведет отец Иона, — вставил Феофилактович.

Кузнецов кивнул. Не расстроился, не обрадовался.

— Тогда словесность и история.

— По какому учебнику ведете словесность?

— Стоюнина, — ответил не задумавшись. — Стоюнин, Галахов. По грамматике — Кирпичников. Из чтений — Пушкин, Крылов, Гоголь, Никитин, Кольцов. С младшими — Ушинского, если позволите. Родное слово.

Феофилактович просветлел.

— А по методике? — Тон директора — это тон директора, а мне надо свое увидеть.