Варя застегнула крючки обратно, огладила подкладку ладонью. Шов лег на место, ни складки, ни бугра.

Высоту забрала, а снаружи и не скажешь.

— Хорошо сделала, Варя, — кивнул я, хваля ее за работу.

Она порозовела и отвернулась.

— Скоро, поди, уеду. Надолго — на неделю, а то и больше. Мастерская чтоб работала. Лавка на Апрашке тоже будет, там пригляд есть. Срочное чего — меня не жди. Через Кота решай.

— Через Кота?

Я вскинул глаза.

«Задел. Она же тут хозяйка, царица в своем цеху. А я ее под Кота».

— Ты по мастерской — сама себе голова. Крой, сукно, готовые вещи, девчонки — все на тебе, никто не указ. А Кот — по остальному, вместо меня. Мало ли чего.

Варя буркнула под нос:

— Мог бы и сразу так сказать.

Взявшись за ручку саквояжа, я задержался. Не глядя на нее, спросил:

— Костя работать не мешает?

Варя вспыхнула ушами.

— Заходит иногда. Про свои штуки рассказывает — купорос медный, реакции всякие. Я не больно-то слушаю. То есть слушаю. Только не понимаю ничего. Но объясняет складно.

«Все с вами ясно, голубки. Ну, хоть один путный человек ей выпадет».

— Ну и славно, — улыбнулся я.

Подхватив баул, я двинул было к лестнице на чердак, но не дошел.

Состоялась встреча с Владимиром Феофилактовичем.

— Арсений, здравствуйте! Поговорить надо, зайдите на минутку. — И он двинулся в свой кабинет.

Пришлось свернуть за ним. Директор пропустил меня внутрь и притворил дверь.

Феофилактович обогнул стол, но садиться не стал — переминался.

— Что-то случилось? — Я поставил саквояж у порога.

— Такое дело… — Директор поправил пенсне. — Завтра с утра ждем гостей. Учителей. Точнее, тех, кто в учителя метит. Трое должны прийти. Хочу просить вас поприсутствовать.

Я вскинул бровь.

— На что вам я? Учителя — по вашей части.

— По моей, по моей… — Директор снял пенсне, потер переносицу. — Да только вспомните дядьку того. Степана Петровича. Тоже ведь с рекомендациями пришел, с бумагами. Отставной унтер, строгий, все чин чином. А чем обернулось?

Он поджал губы.

— По бумаге все ангелы, бывает и не разглядишь человека. Вот вы… — Он вздохнул, будто через силу признавая очевидное. — Вы в людях лучше моего смыслите, чего уж там.

— Присутствовать, значит, — протянул я.

— Именно! К тому же вы воспитанники нашей попечительницы. Пусть кандидаты видят.

— Буду, — кивнул я.

Феофилактович выдохнул, плечи опустились. Проводил до двери. И уже вслед, понизив голос, добавил:

— Только, Арсений… ежели почуете нехорошее — скажите мне после, наедине. Не при кандидате. Не хочу человека зря обижать, коли ошибемся.

— Понял, — бросил я через плечо.

И двинул на чердак, поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. У печки было тепло, ирландка мерно гудела.

На корточках у огня сидел Кот. В дальнем углу возился Яська, сматывал в клубок обрывок бечевки. Спица дремал.

Скрип половиц под сапогами услышали все разом. Головы повернулись.

— О. Пришлый воротился, — приподнялся на локтях Спица.

Яська тут же бросил свое занятие и рванул ко мне, встал напротив, задрал голову — макушкой едва до груди доставал.

— Сеня, а ты где был-то? Ноцевать не пиходил. Мы ждали-ждали…

— Вечером расскажу, — обронил я.

— А цего вецером? — не унимался клоп. — Ты давай сицас расскази!

Кот отложил тряпицу, поднял глаза:

— К Митричу пойдем? Ты вроде хотел.

— Вечером соберемся у печки — все расскажу, — отбрил я Яську. — А сейчас — дела.

— Кот, к Митричу пойдем. Собирайся! Глянем, как стройка движется.

Мы спустились по скрипучей лестнице, миновали кладовую, коридор — и вынырнули на морозный двор, а там и за ограду.

До Апраксина двора добирались на конке. Промерзший вагончик еле полз, влекомый парой понурых кляч. Внутри было немногим теплее, чем снаружи, — публика жалась к стенкам, дышала паром, притопывала. Мы примостились на задней скамье.

Кот глядел в мутное оконце, за которым проплывали доходные дома, вывески с ерами да ятями, лотки сбитенщиков.

— Сень, — проговорил Кот вполголоса, не поворачиваясь. — А Москва она, как думаешь, больше нашего?

— Первопрестольная-то? — Я откинулся на жесткую спинку. — Другая она. Здесь все по линеечке, по-казенному. А Москва купеческая, кривая, широкая. Старый город. Сорок сороков церквей.

— Бывал, что ли? — покосился Кот.

«Бывал. Только через сто с лишним лет».

— Слыхал, — обронил я. — Люди сказывали.

Кот кивнул и снова уставился в окно.

Конка дернулась, зазвенела, потащилась дальше — к гудящему улью Апрашки, откуда уже долетал многоголосый рыночный гвалт.

Доехав и выйдя на улицу, я повел кота к будущей таверне. Мы спустились по свежесколоченным ступеням, и меня встретил рабочий бедлам.