— Господа пажи изволят интересоваться карточными столами? Какая честь. Может, еще и до общих танцев снизойдете?

Паж поднял бокал, сделал глоток. И не ответил.

Второй кадет — тот, что молчал, — поддержал, опершись о колонну:

— У нас в корпусе сказывают: паж — это младенец, которого забыли в щелке. Гремит, как погремушка, а взять не за что.

Кто-то из дам на втором ряду прикрыл рот.

Звягинцев недовольно свел брови.

«Грызутся. Я тут случайно. Не мое дело. Главное, не смеяться. Хотя смешно».

Паж медленно повернул голову. Не к Звягинцеву, а к кадету с бокалом. Ответил ровно, негромко, на чистейшем парижском, с интонацией, с какой говорят с глуповатым лакеем:

— Mon cher, в щелке нас уж не забывают. В щелке нас ищут. Когда кадетов после карт ведут переодеваться.

Я еле разобрал и то скорее интуитивно.

«Ух, влепил. Чисто, в одну точку».

В зале еще не отошли от ухода Граве. Кадет с бокалом сменился в лице мгновенно. Звягинцев на полсекунды прикрыл глаза — мол, доигрались. Третий паж поднял свой бокал. Где-то в дальнем кольце фыркнула барышня. Тут же кто-то ее одернул: послышалось короткое шипение, как у гусыни.

Я смотрел на это все не двигаясь.

«Они через меня говорят, словно тут нейтральное место. Удобно и смешно».

Звягинцев попытался свернуть:

— Господин Тропарев. Простите за шум. Корпусные ссоры не для светской гостиной.

Я повел плечом:

— Не извиняйтесь. Свара двух полков всегда занимательнее самой игры.

Сказал спокойно, без иронии. Но смысл был двойной — и Звягинцев, и паж его уловили одновременно. Я только что назвал их равными, а еще поставил знак равенства с собой.

Паж впервые посмотрел на меня прямо.

И тут снова что-то шевельнулось в зале.

Сначала кто-то чуть слышно ахнул вдалеке, у боковой двери. Потом повисла мгновенная тишина в одном углу, как будто там выключили звук.

Скрипки оборвали фразу. На этот раз окончательно. Капельмейстер опустил руку.

Звягинцев обернулся — и застыл.

Я медленно повернул голову.

В боковой двери стояла фигура.

Платье светлое. Дамское. По моде сезона — длинная юбка, открытые плечи, белая кружевная отделка по корсажу. Не парадное. Какой-нибудь горничной из гардеробной. Сидело плохо. Корсаж был тесен в плечах, юбка коротковата — открывала икры в форменных кадетских ботфортах.

Сапоги. Граве не снял сапоги.

«Ох ты ж».

Это было сильнее любого платья. Платье — и кадетские сапоги. Граве оставил себе единственный знак, который у него еще был. Пусть в платье — но в сапогах.

И пошел.

Чеканя шаг. Не семенил. Не сутулился. Не опускал глаз. Голова была поднята, подбородок вздернул, плечи развернуты. Шел как по плацу, как на смотр перед государем.

Зал, который собирался смеяться, проглотил веселье.

Одна барышня все-таки прыснула в веер — но соседка тут же поджала губы, и смешок захлебнулся.

Цок. Цок. Цок. По паркету. Через весь зал.

Я тяжко выдохнул.

Старики у ломберного молчали и смотрели прямо на него. Полковник с медалями не отвернулся. Смотрел в упор, сохраняя каменное лицо. Только желваки ходили — точно так же, как у Граве минуту назад.

Княгиня у изразцовой печи подняла голову и посмотрела через весь зал. Лицо ее при этом осталось неподвижно.

Мещерский объявился у дверей курительной, не сводя с Граве глаз — явно заинтересовался происходящим фарсом.

«А ведь идет же. Сапогами стучит. Ты, родной, может, и сволочь будешь до конца дней, и в моем конце постараешься поучаствовать — но достойно».

Граве дошел.

Остановился в двух шагах.

Повернулся лицом.

И тогда я увидел глаза.

Сухие. Держит лицо, но видно — из последних сил.

«Уважуха, господин Граве. Уважуха».

Он громко произнес:

— Теперь вы довольны, господин Тропарев?

Я выдержал паузу и сказал буднично:

— Вечер еще впереди, господин Граве.

Он сделал полшага ближе и прошипел сквозь зубы, так, что услышал только я:

— Ты ответишь, сиротка. Раздавлю. Все, что у тебя есть. И всех, кто рядом.

«Эх. Не было печали. Купила баба порося».

И так же тихо ответил, только для него:

— Жду, господин Граве. Жду.

И — громче, для остальных:

— Доброго вам вечера.

Граве выпрямился — лицо снова сделалось каменным — и развернулся.

Пошел тем же чеканным шагом, стуча сапогами.

Воротник снова давил.

Капельмейстер у дальней стены, видимо, решил, что хватит. Махнул рукой. Скрипки взяли первую ноту — что-то светлое, легкое, прохладное. Полька, кажется. Зал отозвался. Сначала несмело — кто-то отпустил веер, кто-то поднял бокал, кто-то рассмеялся. В дальнем конце уже образовалась стайка — приглашающие и приглашаемые. Скоро танцы.