Она кивнула на даму в коричневом, стоящую у второго окна. Та уже смотрела в нашу сторону.

Мы вышли из ниши обратно в зал.

Капельмейстер у дальней стены махнул палочкой — и скрипки взяли уверенно, в полный голос. Что-то легкое, разбегающееся. Маленькие группы вдоль стен распались. Все стягивалась к танцевальной площадке — широкой пустой части у дальней стены, ближе к скрипкам.

Я сделал три шага в сторону кадетской стайки. Хромал аккуратно. Звягинцев заметил первым, поднял руку — мол, идите сюда. У стайки уже было пять человек. Звягинцев, двое прежних его товарищей и двое новых.

Звягинцев представил — коротко, по очереди:

— Господин Тропарев — позвольте. Митя Корсунский, третий курс. Алеша Лопатин, второй. И Сережа Бровкин, Костя Чайкин.

Каждый кивнул. Корсунский — основательно, с легким поклоном. Лопатин — нервно, быстро. Бровкин — спокойно, без церемоний. Костя легко и с улыбкой.

Корсунский был высокий, с темной густой шевелюрой, спокойный. Тип, что в любой компании занимает центр без усилий. Смотрел на меня оценивающе, но без вражды.

— Слышали историю. Краем уха. Граве вам теперь до самой отставки писать будет.

Я пожал плечом:

— Пусть пишет, я ему в ответ тоже чего-нибудь черкну.

Корсунский усмехнулся. Негромко. Уголком губ. Принял.

Лопатин — мелкий, с веснушками, нервный. Лет шестнадцать, не больше. Видно — что хотел что-то сказать, но не решался. Глянул на Звягинцева, как младший на старшего. Тот еле заметно повел плечом — твое дело.

Лопатин негромко, почти заговорщически проговорил:

— Господин Тропарев. У нас в корпусе один штабс-капитан рассказывал... он говорил, что карты — это память, а не удача. Что человек с верным глазом видит, какие карты ушли и какие остались. Это правда так бывает?

«А, вот как они это называют. Верный глаз. Хорошее слово».

— Бывает, господин Лопатин. Только это не наука. Это привычка.

— Привычка к чему?

— К тому, чтобы смотреть. Большинство людей за столом смотрят на партнеров. А надо — на то, что лежит. Лица обманывают. Карты — нет.

Звягинцев тихо хмыкнул:

— Лопатин, ты что в самом деле? Господин Тропарев тебе не штабс-капитан, чтобы про карты рассказывать.

Лопатин смутился еще больше. Покраснел до самых веснушек.

Я улыбнулся — впервые за вечер не сдержанно, а нормально:

— Когда-нибудь, господин Лопатин. Если встретимся не в зале — расскажу больше. А здесь говорить о таком неприлично.

Лопатин заулыбался.

Корсунский кивнул в сторону пальмовой кадки в дальнем углу:

— Между прочим, господин Тропарев, не одна ваша история в этот вечер. Видите там, у пальмы — третья слева, в светло-сиреневом?

Я посмотрел. Девушка лет восемнадцати. Платье светло-сиреневое, плечи открытые, кружево по корсажу. Сидит. Не стоит, что для бала непривычно. В руках веер — но не работает им. Лежит на коленях. Лицо красивое.

— Шахматова Маша. Девица на выданье. Уже год.

— И что?

Корсунский усмехнулся:

— А то, господин Тропарев, что их сиятельство Шахматов и матушка ее никак кандидатуру не выберут.

Я поднял бровь.

Лопатин, не выдержав, влез:

— Сватаются двое. Один из Сычевых — родовитый, но... — Он махнул рукой неопределенно.

— Бедный, как церковная мышь, — закончил Корсунский. — Поручик на границу скоро поедет. У них поместье заложено в третий раз. Если так — Сычев жалованьем будет всю семью содержать.

Бровкин добавил:

— Второй из Перфильевых. Купеческого происхождения, но три года назад получил потомственное. Капитал большой, оборот сахарный. Сам не пьет, не играет, образован. Но — Перфильев.

— Отец Шахматов, — продолжил Корсунский, — год думает. Маменька — за Перфильева. Отец — за Сычева, он за породу.

— А сама?

— Сама молчит, господин Тропарев. Сидит вот так, как сейчас. На каждом приеме. Не танцует.

Я посмотрел на нее еще раз. Лицо у Маши Шахматовой было пустое.

— Сегодня, — Корсунский понизил голос, — Сычев подходил. Дважды. Один раз представился — формально, при родителях. Второй — пригласить на котильон. Отказала.

— Как?

— Сказала: «У меня нога. Не могу». — Корсунский еле сдержал усмешку. — Видели все. Сычев ушел белый.

«Видимо, ноги у всех сегодня болят. У меня тоже».

— А Перфильев?

— Перфильев еще не подходил.

Звягинцев тихо добавил:

— Бедная. И никто не спросит — а тебе самой кто?

Корсунский усмехнулся уже без тепла:

— Звягинцев, ты что, романтик? У них в первую очередь не спрашивают. Сначала отец думает. Потом маменька. Потом тетки. Потом, может быть, и девушку спросят. Но это формальность.

Я посмотрел на Машу Шахматову еще раз.

Корсунский повернулся к своим:

— Господа, мы все хотели танцевать. Но как-то...

Покосился на танцевальную площадку. Там уже выстраивались пары. Юнкер с дамой в розовом, гардемарин с барышней в голубом, второй юнкер с дамой постарше.