Я развернул бумагу. Горенков, которого я отправил с установкой к Оленскому, платил на телеграфе за каждое слово и оттого речь его была скупа. Пытался подать информацию предельно кратко.

“Мастер опознан частично. Школ несколько, северная и заморская. Один человек так не учится. Заказчик прятался за подставными. Оленский копает дальше. Подробности будут в письме”.

Я перечитал дважды и отложил листок.

Картина складывалась прескверная. Заклинатель, что вскрывал тайник, поминал ту же чужую руку, и чернила незнакомца легли в один ряд с заморской вязкой установки. За всем этим вырастал кто-то, кого учили долго и в нескольких местах, кто платил через подставных и не желал, чтобы его нашли. Слишком много нитей сходилось к одному узлу.

И тут память подсунула мне то, что я предпочёл бы забыть. Слова Часовщика, Йозефа фон Штерна, сказанные в Саратове ещё месяц назад.

“И если вы полагаете, что у вас всего пара-тройка врагов, спешу вас разочаровать. Вы пока столкнулись только с верхушкой айсберга”.

Тогда я счёл это уловкой ростовщика, который набивает себе цену. А теперь зелень чернил и заморская вязка нашёптывали мне, что старый барон, торгующий чужим временем, не врал.

Я спрятал телеграмму в стол.

Размышления мои прервал топот по коридору. Ко мне влетела Лиза, бледная, напряжённая. По одному её виду понял, что стряслось неладное. Чаще всего такое происходит, когда случается что-то срочное с нашими пациентами.

– Всеволод, идём скорее. С Гольцовым беда. Он… Он на людей кидается, – позвала она.

Аким Прокофьевич Гольцов лежал у нас уже неделю. Приехал лечить застарелую грудную жабу, дышал с присвистом, жаловался на сердце, и дело у Лизы шло на лад. А теперь, судя по тому, что она рассказывала мне на бегу, пациент вдруг начал видеть то, чего нет и не было.

Будто с ума сошёл.

В палате стоял крик. Гольцов вжался в угол у окна и выставил перед собой руки. Напротив него стоял грузный дворянин. Сергей Игнатьевич, отставной ротмистр, лечивший у нас подагру. И нрав у этого господина был такой, будто он до сих пор при военных действиях.

– Да как вы смеете! – гремел ротмистр. – Всеволод Сергеевич, это беспредел! Он схватил меня за грудки! Меня! Барон, гоните этого умалишённого, не то я за себя не ручаюсь!

– Они в чёрном! – хрипел в ответ Гольцов, не сводя глаз с двери. – Вон, вон стоят, трое, и смотрят! А этот с ними заодно! Господин Дубровский, гоните их! Спасайте!

Я шагнул между ними и положил ладонь ротмистру на плечо, мягко, но так, чтобы он ощутил вес.

– Сергей Игнатьевич, выйдите. Человек болен – до дуэли дело дойти не должно. Поняли меня? Лиза вас проводит и принесёт извинения от лечебницы. Этого довольно.

Старик сопел, играл желваками, но взгляд мой выдержал и вскоре отступил. Бормоча что-то про распущенный народ. Лиза увела его за дверь и тут же вернулась.

Я сел на край кровати рядом с разбушевавшимся пациентом.

– Никого тут нет, Аким Прокофьевич, – сказал я ровно. – Осмотритесь вокруг. Вы в безопасности. А ещё лучше – поглядите на мою руку. Сколько пальцев видите?

Купец с трудом оторвал взгляд от пустого угла и уставился на мою ладонь.

– Так это… пять. Нет, погодите. Будто десять. Двоится у меня, барон. И темень по краям наползает, а в темени этой – лица! – прохрипел он.

Лиза уже опустилась на табурет с другой стороны и достала свою линзу.

– Давай по порядку, – посоветовал я ей. – Забудь пока про колдовство. Думай как лекарь. Что у нас бывает, когда человек видит то, чего нет? Перебирай, не пропускай ничего.

– Катаракта, – начала она. – Хрусталик мутнеет, и мир застилает туманом, – она поднесла свечу к самому глазу мужчины, повертела огонёк из стороны в сторону. – Только при катаракте всё в дымке. Там люди в чёрном не появляются. И хрусталик у него чистый, я вижу зрачок до самого дна. Не катаракта это, Всеволод.

– Хорошо, дальше, – попросил я. – Какие ещё есть варианты?

– Глаукома. Давление в глазу поднимается, вокруг свечи мерещатся радужные круги, и глазное яблоко на ощупь твёрдое, как камень, – Лиза осторожно надавила пальцами поверх закрытого века. – Мягкий глаз. И кругов он не видит, я спросила уже. Тут что-то другое.

– Ещё что?

– Бывает, сетчатка отходит. Тогда сыплются искры, мушки, а с краю наплывает тёмная штора, – она сдвинула свечу к виску, к другому, следя за зрачком. – Штора у него есть, по краям темнеет. Да только при отслойке человек не разглядит троих в чёрном у двери, он вообще в той стороне ничего не увидит. А этот их разглядывает в подробностях. Не сходится.

– А отрава? – подсказал я. – Есть травы, от которых мутится разум. Точно ведь есть.