– Есть. Белена, дурман, красавка, – Лиза оттянула мужчине веко и пригляделась. – Зрачок и впрямь широкий, тут ты прав. При белене такой и бывает, во весь глаз. Только при ней во рту сухо, как в печи. Язык колом! А у него слюна идёт нормально, и говорит он складно. Жара нет, лоб холодный. При отраве он бы метался в горячке. Не она это.

– Ну что-то же должно быть причиной происходящего? А болезни, которым головные боли сопутствуют?

– Уже всё перебрала, Всеволод. И мигрени, и припадки. В общем, перед припадком люди часто видят всполохи, зигзаги, мерцание какое-нибудь. Перед мигренью тоже такое происходит. Иногда выпадает кусок поля зрения, – она покачала головой. – Но тут не вспышки. Человек иллюзии видит! И вот что чудно: глаз у него здоровый. Чистый, ясный, на свет отзывается как надо. Сужается, расширяется, понимаете? По всему выходит, видит он прекрасно. Но видит при этом то, чего нет. Странно всё это…

Вот тут я и понял, что по лекарской части мы всё сделали верно, но до сути не добрались. Болезни у него нет! Глаз здоров, просто зрение лжёт. Так не бывает при хворях. Скорее уж тут проблема с какой-то магией.

Я закрыл глаза и осторожно потянулся к больному своим чутьём.

Глаза его абсолютно здоровы. Зрение ясное. Теперь я это чётко вижу. Но поверх глаз лежит магическая плёнка, которую не заметила Лиза, зато моя магия вошла с ней в резонанс.

И неспроста.

Знакомая аура… Со зрением у него беда, но откуда взялась эта беда… Теперь я и сам чувствую. Незнакомая магия. Чьи-то чужие колдовские узлы.

Неужто опять то же, что и было с моим прежним пациентом? Надо разобраться.

– Аким Прокофьевич, – я взял больного за руку. – Глаза вам лечил кто-нибудь до меня? Может, капали что-нибудь?

Он наморщил лоб, пытался сосредоточиться, но давались ему мысли с большим трудом.

– Так это… Была со мной такая история, барон. Ехал я к вам через Волгин, и на постоялом дворе подсел ко мне один мужчина. Обходительный очень человек. А я взял да пожаловался, что к старости глаза слабеют. Мне ж и в самом деле мелкое читать стало тяжко. А он и говорит, что есть чудо-капли. Заморские! Вроде как от всякой глазной немочи помогают. И скляночку сунул, задаром! Я и капал по утрам, как доехал. Думал, что и в самом деле лучше становится. Поначалу виднее делалось. А тут вот… Ох, думаете, это из-за капель случилось?

Заморские капли задаром. Да что ж такое… Неужто опять тот самый крючконосый, что кружил у моего санатория? Очевидно, это именно он.

Картина сложилась разом и нравилась мне всё меньше.

– Лиза, найди склянку. Сейчас же.

Склянку нашли в тумбочке. Простое тёмное стекло, на донце мутная капля, ни запаха, ни наклейки. Я взял её в пальцы, и чутьё моё сразу ощутило знакомый след.

Та же рука, что писала письмо. Это он!

Тут до меня и дошло, в чём был хитрый замысел. Иллюзии, люди в чёрном. Пациент всё это видел неспроста. Кто-то закапал бедному Гольцову в глаза чужую волю и теперь смотрел через них как через окно. Получается, пациент мой стал шпионом, сам того не ведая. Недруг бродит по моим палатам, по коридорам. Что-то ищет. А больной носит в своих глазах соглядатая. И даже не догадывается об этом.

Вот зачем крючконосый кружил у санатория. Входить ему было незачем. Его глаза уже сидели внутри.

– Сволочи, – тихо сказал я. – Через больного человека работают.

– А вылечить-то можно? – с надеждой спросила Лиза.

– Можно. И вылечим прямо здесь, по-нашему. Готовь процедурную. Сейчас обсудим с тобой план…

В лес я Гольцова вести не стал. Незачем гонять умирающего по чащам, когда у меня под рукой целая лечебница. Пациента перенесли в светлую процедурную с большим окном, усадили в кресло, запрокинули голову на подставку. Лиза развела в каменной чаше тёплую целебную воду из источника, добавила отвара очанки и промыла больному глаза, раз за разом смывая с них всё наносное.

– Очанка глаз чистит, – пояснила она вполголоса. – Бабкино средство, а работает. В нынешней медицине его не используют. Но мне оно нравится.

– Я твоему чутью доверяю, – согласился я. – Чужую дрянь снимем послойно. Сперва смоем верхнее, потом выжгу корень.

Придвинул кресло к окну, к широкому столбу полуденного света, и попросил Лизу держать пациенту веки.

– Глядите на свет, Аким Прокофьевич. Не жмурьтесь. Будет тепло.

Я не стал рвать чужую плёнку силой. Вместо этого повёл больному в открытые глаза тонкую выверенную струйку жизненной силы, согретую солнцем сквозь стекло. Магическая паутина под зрачками зашевелилась, заметалась, поползла прочь. Я надавливал по чуть-чуть, следя за дыханием пациента, как Лиза следила за его пульсом. Живое тепло теснило мёртвый холод.

– Краснеют белки, – подметила Лиза, не отрываясь. – Но зрачок живой, на свет реагирует. Главное, не повредить…

– Не поврежу. Чужое жгу, своё берегу. Придержи ещё немного, – концентрируясь на потоках своей магии, попросил я. – Сейчас закончу.

Чужая магия истончалась, рвалась. И в тот самый миг, когда последняя нить уже расползалась под напором живого света, я ощутил на другом её конце чужой взгляд.