– Сердце уже у тебя, – я кивнул на щепку, что вынула Лиза. – Эту занозу мы из него выдрали. Стало быть, дерево теперь пустое, без воли?

– Без воли, – подтвердила Ярина. – Только тело его выталкивать будет долго, не один месяц. А у твоего купца этого времени нет. Дерево, умирая, вцепилось ему в сердце, в лёгкие. И душит. Вот их и освободи, пока он не задохнулся. Остальное само отойдёт после, в твоей лечебнице.

Вот теперь я понял, что делать. Не выдирать всю заразу разом, иначе порву торговца изнутри и доконаю вернее паразита. Освободить ему сердце и лёгкие – и того довольно, чтобы он сейчас не задохнулся. А мёртвую древесину тело исторгнет само постепенно, под целебными водами.

– Лиза, держи ему голову, – велел я. – Ярина, будь рядом. Заартачится дерево – придержишь.

Я закрыл глаза и мысленно направил в торговца свой магический взор.

Внутри него было холодно, так я это ощущал. Живого тепла почти не осталось, всюду тянулись одеревеневшие протоки, и среди них едва тлели последние угольки человеческой жизни. К ним я и потянулся первым делом. Собрал в ладони свою жизненную энергию, свернул её в тугой ком и толкнул прямо в остановившееся сердце.

Раз. Тишина.

Я надавил сильнее, и от напряжения у меня самого возникла боль в груди, по вискам заструился пот, а зубы сомкнулись до скрипа.

Два.

Сердце дрогнуло под моей силой и нехотя сделало один тяжёлый удар. Потом ещё один. Я держал ритм и не давал сердцу снова остановиться, пока оно не восстановило свой ход.

– Бьётся, – выдохнула Лиза, не отпуская запястья. – Слабенько, рвано, но бьётся! Всеволод, он дышит!

Радоваться было рано. Сердце я завёл, но его всё ещё сдавливала мёртвая древесина, и пока она держала грудь, каждый удар грозил стать последним.

Я перевёл силу с сердца на дерево. Нашёл те корни, что обвили сердце и впились в лёгкие, и осторожно тронул их своей волей. Древесина отозвалась глухо, как отзывается старый пень, и нехотя послушалась. Воли в ней и впрямь не осталось ни капли.

– Отпускай, – велел я ей вполголоса, словно живой твари. – Хватит. Отползай.

Корни, впившиеся в сердце и лёгкие, дрогнули и поползли прочь от живого, разжимая хватку. Торговец под нами хрипло, со свистом втянул воздух. Грудь у него поднялась, опала и поднялась снова, на этот раз легче. Сердце под моей ладонью застучало ровнее, едва ему дали простор.

Дальше я дерево трогать не стал. Всё, что проросло в торговце за полгода, так и осталось в нём, мёртвое и смирное. Теперь его исторгнут вода и время, а не моя сила.

Я отнял ладонь от его груди и сел прямо на мокрый мох, потому что ноги меня уже не держали. Перед глазами плыли пятна, в ушах звенело, и я несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем мир встал на место.

Торговец дышал. Тяжело, с хрипом, зато сам. Моя сила ему уже не помогала держать вдох. Сердце под рёбрами стучало пусть и неровно, зато упрямо. Лиза склонилась над ним, прижала пальцы к шее, к запястью, послушала грудь.

– Живой, – выдохнула она и подняла на меня взгляд, в котором смешались облегчение и что-то ещё, похожее на оторопь. – Всеволод, он живой. Я… Я думала, всё. Я уже похоронила его про себя.

– Рано хоронить, – ответил я, переводя дух. – Крепкий мужик. Полгода в себе дерево таскал и не сдался.

Я оглядел торговца получше, теперь уже не торопясь. Картина вышла невесёлая, но уже не безнадёжная.

Дерево больше не душило Гордея Лукича, вот только уходить целиком оно, как я и думал, не спешило. На тыльной стороне правой руки бугрилась широкая полоса коры вместо кожи, бурая и потрескавшаяся. Два пальца застыли полусогнутыми и не разгибались. Вдоль шеи и за ухом легла тёмная одеревенелая короста. Купец наполовину ещё оставался деревом.

– Так и оставим его? – тихо спросила Лиза, разглядывая кору на его руке.

– Не оставим. Отвезём в санаторий, положим в купальню под целебные воды, – ответил я. – Древесина в нём теперь мёртвая, воли в ней нет. Тело само станет гнать её прочь, по кусочку, а на освободившемся месте нарастёт живая плоть. Воды этому помогут. Месяц пройдёт, другой, может, и побольше. Зато выйдет он отсюда человеком, а не поленом.

– Долго, – заметила Лиза.

– Да, – согласился я. – Зато наверняка. По мне, так размен честный.

Торговец приоткрыл веки. Взгляд у него поплыл.

– Барон… – губы его шевельнулись, и на этот раз они слушались куда лучше, чем поутру. Дерево больше не сковывало их. – Что ж это было, барон? Будто гора с меня сошла. Дышу, и не больно. Полгода так не дышал!

– Сидела в тебе хворь, Гордей Лукич. Я её убрал. Лежи смирно, не вставай. Сейчас отвезём тебя обратно, отлежишься.

Он скосил глаза на свою руку, на бурую кору поверх неё, на скрюченные пальцы, и лицо его дрогнуло. Я уж решил, что Гордей сейчас совсем потухнет, начнёт причитать из-за того, что восстановить его руку прямо сейчас мы не смогли.