Но торговец повёл себя иначе. Он пошевелил здоровой рукой, потрогал ею одеревеневшие пальцы, и по губам у него прошла слабая и кривоватая усмешка.

– А и ладно, – просипел он. – Рука худо-бедно гнётся, и на том спасибо. Я думал, весь в полено обращусь, как есть. По мне, так лучше с корявой рукой ходить, чем стоять в лесу пнём и ждать, когда дятел продолбит!

Я не сдержал ответной усмешки. Раз шутит, значит точно на поправку идёт. Жить будет. Такого голыми руками не возьмёшь.

За пазухой у меня завозился Пушок, высунул нос на свет и повёл усами, разглядывая лежащего торговца с явным неодобрением.

– Фу, Сева, ну и возню ты тут устроил! – проскрипел он у меня в голове. – Долго же ты в нём ковырялся. Зря меня не позвал. Я бы дал тебе подсказку, между прочим.

– Тебя только не хватало под рукой, – отозвался я мысленно. – Тут жизнь на волоске висела, а ты бы про орехи спрашивал.

– А чего ж не спросить? – нисколько не смутился он. – Сытая белка дурных советов не даёт. А вот голодная…

Договорить ему я не дал: прижал ладонью к груди, и он, обиженно засопев, нырнул обратно за пазуху.

Ярина тем временем поднялась на ноги, отряхнула колени и показала мне ту самую щепку, сердце паразита, что Лиза вынула пинцетом. Тёмный осколок дерева подрагивал у неё на ладони, будто не понял ещё, что рост его оборвался.

– Надо же, – пробормотала Ярина. – Сколько в одной щепке силы, и вся чужая. Я такой вязки прежде не встречала, – она поднесла осколок ближе к лицу, потянула носом и вдруг нахмурилась. – Слушай, Дубровский. А ведь оно не само по себе выросло.

Я насторожился. Так и думал. Ждал, что нечто подобное всплывёт.

– Поясни, – попросил я.

– Фамильяра вяжут, как и любую вещь, – сказала Ярина и медленно повертела осколок, разглядывая его со всех сторон. – И у всякого мастера своя рука. Я по узлам своих от чужих за версту отличу. Так вот, тут рука не моя и вообще не из наших мест. Тонко сделано, нарочно и назло! Чтобы росло в человеке тихо и долго, пока не съест целиком. Само такое не заводится. Это семя, Всеволод. И кто-то его посеял.

Я медленно поднялся, держась за шершавый ствол ближней сосны, и поглядел на спящего торговца другими глазами.

Древесина, прорастающая сквозь живую плоть. Чужая злая воля, запертая в малом куске дерева. Всё это слишком уж напоминало ту гниль, что сочилась из мёртвых стволов на землях Тенелиста, и ту установку, что мы с заклинателем подняли из тайника. Почерк был другой, тут Ярина права, и Тенелист так не вязал. Но и она, и я чуяли в этой щепке одну и ту же породу. Будто разные мастера учились в одной мастерской, у одного учителя.

– Ярина, – сказал я. – А ну, прислушайся к ней ещё. Фон от неё какой? На что похож?

Я смотрел, как она снова поднесла осколок к лицу и прикрыла глаза, и между бровями у неё залегла складка.

– Стылый, – проговорила она тихо. – Будто из могилы тянет. Я такой холод чую, когда захожу на гиблые земли, – глаза её распахнулись. – Погоди. Ты на что намекаешь, Дубровский?

– Пока ни на что. Просто складываю, что вижу, – я не хотел раньше времени сеять в ней тревогу, хотя сам уже понял многое. – Возьми эту дрянь себе, как просила. Только держи под крепким присмотром и не вздумай оживлять. А если оно вдруг шевельнётся само, без твоего указания, сразу беги ко мне. В любой час.

Ярина хмыкнула в ответ, но спорить со мной не стала. Она и сама почуяла, что игрушка ей досталась недобрая.

– Будь по-твоему, – обронила она и спрятала щепку в холщовый мешочек на поясе. – Под замок её посажу. А ты, Дубровский, у меня в долгу. Если бы не моя подсказка про сердце, ты бы его сейчас не откачал.

– Сочтёмся, – пообещал я. – За мной не пропадёт.

Мы подняли Гордея Лукича и обратно к санаторию повели его уже втроём. Идти ему было легче прежнего, дышалось свободно, хоть сил у торговца почти и не осталось, и он тяжело висел у нас на плечах.

Тишь всю дорогу держалась поодаль и косилась на мешочек у Ярины на поясе, чуя в нём ту самую стылость, что ей так не нравилась.

Дорога вышла неблизкой, и у меня было время подумать.

Если щепку и впрямь подсадили нарочно, то выходит скверная картина. Гордей Лукич не из этих мест. Он торговец, мотался по всей губернии и занозу мог поймать где угодно.

А приехал лечиться ко мне.

Случайно ли? Может, кто-то подослал мне такого больного нарочно. Чтобы я повозился с зачарованным деревом и показал, на что горазд? Проверка на прочность выходит. Будто кто-то решил пощупать, чего я стою, прежде чем взяться за меня всерьёз.

А следом за этой мыслью сама собой пришла другая.

Записка. “Ты за всё ответишь”.

Дорогая бумага, незнакомый почерк, ни печати, ни имени. Я тогда счёл её пустой угрозой. А что, если это звенья одной цепи? Сперва пощупать, потом припугнуть, а после уж и ударить.

Зацепок пока нет, так что нет смысла думать об этом.

Но что-то мне подсказывает, что скоро зацепки появятся.

***