– О, барон, тут я с вами согласен! – Сухомлин придвинулся ближе. – Я ведь бывал у него. Коллекционер каких поискать, и при деньгах. Чего только у него в усадьбе нет. Клинки заморские, утварь из старых курганов, перстни с самоцветами. Сказывают, водятся у него и такие камешки, что сами собой в темноте светятся.

Через Нефёдова по губернии плыли как раз те редкости, ради которых я и затеял с Сухомлиным всю эту возню.

– Этого зовите непременно, – сказал я. – И усадите так, чтобы весь вечер был он у меня перед глазами. Поите, кормите, диковины его нахваливайте. Только следите за ним в оба. Он ради артефактов на всё что угодно пойти готов!

– Будет исполнено, барон! – Сухомлин черкнул карандашом пометку напротив имени, страшно довольный, что угодил. – Я его укутаю заботой так, что он нам и пол-сундука не пожалеет.

– А это что за приписка снизу, отдельным столбцом?

Сухомлин заглянул, куда я указывал, и махнул рукой.

– А это, барон, пустяк. Это те, кто сам набивается. Слухи-то о вечере уже поползли. Как ни таись, губерния тесная. Вот кое-кто и шлёт записки, просится в гости. Я их особо отложил, без вашего слова чужаков звать не стану. Иной просит так, что хоть гони, а иной и приличного письмеца составить не умеет. Один вон даже на дорогой бумаге расстарался, а толку-то?

Что-то в его словах меня кольнуло. И тут до меня дошло…

Дорогая бумага.

– Покажите, – сказал я. – Это письмо. Где оно?

Сухомлин, даже не заметив, как переменилось моё настроение, порылся в папке и вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги.

– Да вот же. Чудак какой-то, право слово. Пишет, что наслышан о бароне Дубровском и почёл бы за честь быть на вечере. И подпись чудная, я такой фамилии в наших краях и не встречал.

Я развернул лист. Всё ещё надеялся, что это обычное совпадение.

Но нет.

Бумага была та самая. Плотная и дорогая. А поверх неё бежали ровные, с лёгким наклоном строки, выведенные почерком, который я запомнил до последнего завитка. Этот почерк мне уже знаком. Видел его однажды. На листе, где значилось всего три слова.

“Ты за всё ответишь”.

Почерк был тот же. Сомнений у меня не осталось ни на каплю.

Тот, кто прислал мне угрозу, теперь вежливо просился ко мне в дом.

И самое главное, теперь я знаю имя этого человека.

Глава 19

“Севастьян Лаврентьевич Норов”.

Угроза и вежливая подпись. Теперь я получил от этого человека и то и другое. Я знаю его имя. Но не ведаю, что это за человек. Первый раз в жизни встречаю эту фамилию.

В итоге спать в эту ночь я толком и не смог. Занимался планированием, думал, как лучше поступать в дальнейшем. А к утру решил, что гадать тут нечего – пора искать!

Первым, к кому стоило идти за сведениями о всякой губернской душе, был один-единственный человек. Я снял трубку и позвонил в усадьбу Нефёдова.

– Дубровский! – голос Николая Семёновича зазвучал бодро, будто он только и ждал моего звонка. – Какая честь с утра пораньше. Неужто соскучились?

– Доброго утра, Николай Семёнович. У меня дело. Вы в губернии чуть ли не каждого знаете. Имя меня одно интересует. Не подскажете, кто такой Севастьян Лаврентьевич Норов?

В трубке повисла тишина, непривычно долгая для человека, у которого язык обыкновенно бежал впереди мысли.

– Норов? – переспросил он наконец, и шутовства в голосе поубавилось. – Вот что, барон. Я в этой губернии знаю всех. Каждый бал и каждый клуб. А такого имени не слыхал. Норовых знавал, да только не Севастьянов. Этого человека в наших краях попросту нет.

Я нахмурился. Услышать “не знаю” от Нефёдова оказалось очень странно. Значит, и в самом деле связался со мной человек загадка.

– И всё же он есть, Николай Семёнович. Письмо от него я держу в руках, – подметил я.

– Письмо есть, человека нет, – задумчиво протянул он. – Любопытно. Опишите хоть, что за бумага?

– Бумага дорогая, плотная. Чернила не наши, отливают в зелень. Почерк ровный, с наклоном влево, будто чертёжный.

– Зелёные чернила и чертёжный почерк, – повторил он и тут же хмыкнул. – Такими у нас не пишут, барон. Тут попахивает не нашей выучкой. А заморской! Дайте срок, покопаюсь в уездах и в архиве. Если этот Норов где-то наследил, я найду где. Не беспокойтесь, помогу в вашей просьбе. Обязательно.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Заморская выучка. Где-то я это уже слышал, и совсем недавно.

До Нефёдова я достал с помощью телефона. С дальней же линией на этот раз возникли проблемы. В столицу не дозвониться, ведутся какие-то работы. Оно и неудивительно – расстояние огромное!

Потому вести из Петербурга пришли ко мне иначе, телеграфом. Слово бежало по проводам за минуты, и весь срок уходил лишь на то, чтобы посыльный донёс сообщение с конторы до моего порога. Оттого, едва я отошёл от телефона, в кабинет, куда тоже летом провели связь, уже сунулся Степан со сложенным листком.

– Барин, с телеграфа принесли. Из столицы.