Сухомлин видел перед собой лестного гостя для своего вечера. Я видел иное: безликого врага, которого я не мог достать ни через Нефёдова, ни через Оленского. Теперь он сам шёл ко мне в дом. По приглашению, под свечи и бархат, на глаза всей губернии.

А ведь именно этого я и хотел. Затевая аукцион, я уже держал в уме, что человек, который так настойчиво лезет к моим тайнам, не вытерпит и явится поглядеть на меня вблизи. И он клюнул. Раз мне не добраться до врага, пусть враг сам придёт на мою землю, под мой надзор. Тут уж я разгляжу его как следует.

– Порадовали, Владимир Кириллович, – сказал я. – Очень порадовали.

Сухомлин расцвёл, приняв похвалу на свой счёт, и разубеждать его я не стал. Пусть думает, что барон доволен размахом вечера.

Я уже шагал к крыльцу, прикидывая, куда рассадить гостей и где поставить своих людей, когда от флигеля наперерез метнулась тёмная фигура.

Грач. Один из моих егерей со всех ног рвался ко мне.

– Барин, – выдохнул он. – Поймали человека. Чужого!

Я остановился. Усталость дороги схлынула разом.

– Так… Кто это? И где взяли? – расспросил я.

– У восточной границы, в дозоре быстро его приметили. Шастал в темноте, зараза. Там, где ему быть не положено. Скрутили, держим во флигеле сейчас.

– Тот самый? Крючконосый, о котором Данила докладывал? – уточнил я. – Говори. Он или нет?!

Грач замялся, и по этой заминке я понял, что лёгкого ответа не будет.

– Не знаю, барин, – проговорил он. – Темно было. Вроде и не похож. А может, и он, кто ж его разберёт! Вы бы сами глянули.

Так. Чувствуется мне, что клубок интриг затягивается ещё сильнее.

Глава 20

Я не стал тянуть и сразу зашагал к флигелю, где держали пойманного. Грач шёл рядом и коротко докладывал на ходу, а у меня за пазухой зашевелился Пушок, который успел залезть ко мне.

Последнее время эта белка практически не отходила от меня. Но докучал Пушок уже куда реже, так что я его не прогонял.

– Поймали лазутчика? – зазвучал он у меня в голове и высунул нос наружу. – Вот это славно! Давно у нас казней не было. Ты, Сева, главное, не миндальничай с ним!

– Никаких казней, – мысленно отрезал я.

– Ну хоть высеки, – не унимался Пушок. – Прутом, по-простому, чтоб запомнил, как по чужим землям шастать. Я бы и сам рядышком посидел, для острастки. Знаешь, как оно действует?

Вот… Только похвалил, что перестал надоедать, и он снова за своё. Как будто мысли материальны.

– Или отдай его Тишь! – предложил он без тени сомнения. – Она с утра голодная, я слышал, как у неё в брюхе урчало. И тебе хлопот меньше, и ей радость. Я тоже отвернусь, если брезгуешь смотреть!

– Нет.

– Ну хоть в погреб его, на хлеб и воду, – Пушок явно решил торговаться до последнего. – Недельку посидит в темноте, поскучает, сам всё и выложит. Я в таких делах толк знаю, поверь опытной белке!

– Помолчи, а, – велел я. – Сперва послушаю, что он скажет. А секут и на корм пускают сгоряча только дураки, которые потом сами не разберут, кого извели и за что.

Пушок обиженно засопел, нырнул обратно мне за пазуху и забормотал что-то про то, что в его прежние времена с лазутчиками не церемонились и весь край от того только крепче спал. Я не стал отвечать, что его методы и привели к тому, что оказался он в теле белки.

Флигель встретил меня жёлтым светом керосиновой лампы. Пленник сидел на лавке у дальней стены и при моём появлении вскинул голову. Я оглядел его с порога не торопясь.

Одет он был прилично, на городской манер. Тёмный сюртук, чистая рубаха, добротные сапоги. Худое лицо, нос крючком, а пальцы тонкие и нервные, с въевшимися в кожу тёмными пятнами. То ли от чернил, то ли от чего покрепче. Именно таким и описывал Данила того, кто отирался у трактира и выспрашивал про меня.

Никаких сомнений не осталось. Передо мной сидел тот самый крючконосый.

– Доброй ночи, – спокойно сказал я и придвинул себе табурет. – Меня зовут Всеволод Сергеевич Дубровский. Это мои земли, и взяли тебя на них без спросу. Так что давай по порядку. Кто ты и что ты делал в моём лесу?

Он заёрзал на лавке, облизнул губы и заговорил быстро, складно, словно ответ держал наготове.

– Простите великодушно, ваше благородие. Тихон Авдеевич я, из Волгина, при аптеке Свечникова помощником состою. А в лес ваш зашёл за травой, чисто за ней, и больше ни за чем. Немного собрал, для себя, продавать у меня и в мыслях не было, видит бог.

Говорил он гладко и при этом нет-нет да и стрелял глазами по сторонам. Я слушал и не верил ему ни на грош.

Аптекарь, который и впрямь забрёл в чужой лес за травой, держался бы иначе. Мялся бы, оправдывался сбивчиво, кланялся бы лишний раз. А этот сидел собранный, как пружина, и за смиренной личиной у него проступало что-то холодное и расчётливое. Так смотрит не пойманный с поличным простак, а человек, который прикидывает, насколько крепко его держат и далеко ли до двери.