Гордея Лукича уложили в палату, Лиза осталась при нём с отварами, а я добрался наконец до крыльца своего поместья и опустился на верхнюю ступеньку. Сильно устал, поэтому сейчас мне хотелось просто посидеть так с закрытыми глазами и ни о чём не думать.

Но судьба, понятное дело, такой роскоши мне не дала.

– Барин! Всеволод Сергеевич! – через двор ко мне нёсся Данила, и по лицу его я сразу понял, что парень либо натворил что-то, либо, наоборот, чем-то страшно горд. – Гляньте, гляньте, что покажу!

Я приоткрыл один глаз.

Данила остановился передо мной. С тех пор как этот егерь вспыхнул белым пламенем в поезде и едва не спалил вагон, прошло уже порядком времени, и всё это время я понемногу учил его держать огонь в узде. Получалось у парня по-всякому. То он за неделю не мог высечь и искры, то вдруг подпаливал себе рукав на ровном месте.

– Ну, показывай, – разрешил я и сел прямее. Усталость усталостью, а бросать ученика на полпути я не привык.

Мой ученик набрал в грудь воздуха, зажмурился и вытянул перед собой раскрытую ладонь. Губы у него зашевелились, повторяя то, чему я его учил. Лоб покрылся морщинами от напряжения.

– Не дави, – подсказал я негромко. – Не выжимай его из себя силой. Огонь не любит, когда его неволят. Поманил – и жди. Помнишь, как я говорил? Прими его как птенца в ладони. Бережно.

Парень последовал моему совету, и тогда над его ладонью затеплился маленький белый язычок пламени. Он дрожал, кланялся то в одну сторону, то в другую, едва не гас, но держался. Держался сам.

– Вот, – севшим от волнения голосом проговорил Данила. – Видали, барин? Сам зажёг. И не жжётся ни капельки. И рукав вон цел.

– Молодец, – сказал я от души. – Долго держишь?

– Так в том и дело! – он расплылся в улыбке, не сводя глаз с огонька на ладони. – Раньше-то едва затеплю – и сразу гаснет. А нынче утром пять раз кряду зажёг, и каждый дольше прежнего держался. Вы говорили, на вхождение у меня минута уходит. Так вот, уже не минута. Я нынче с трёх вдохов его зову.

Огонёк качнулся и погас, но Данила не расстроился.

– С трёх вдохов, – повторил я с уважением. – Хорошо идёшь, Данила. Куда быстрее, чем я думал.

Парень зарделся от похвалы, и хвалили его, видать, нечасто. Да только, на мою беду, похвала эта ему в голову и ударила.

– Эй, Тимоха, Грач! – крикнул он через двор, снова раздувая на ладони белый огонёк. – Гляньте, чего умею! Сам зажёг, без кресала!

Осадить его я не успел.

– Опять хвалится, – проворчали сбоку.

От поленницы к нам шёл Фома. И вид у егеря был такой, будто он целый день копил недовольство. Цапались Данила с Фомой не в первый раз. Я пару раз видел, что Фома недобро косится на парня, но не лез к ним, надеясь, что сами притрутся. Не притёрлись.

– Чего тебе, Фома? – Данила сжал кулак, и огонёк погас.

– Да тошно глядеть, вот чего, – хмыкнул Фома. – Барин с тобой нянчится, как с дитём малым. Почти каждый божий день тебя учат. А мы, простые, с зари до зари лес стережём. Ты тогда вагон спалил, едва людей не угробил, зато в любимчики попал. Везёт же зверушкам барским.

– Я не зверушка! – голос у Данилы сорвался.

– А кто ж ты? Барская забава. Огонёк на ладошке потешный. Цирк да и только!

Договорить Фома не успел.

Данила сжал кулаки, лицо у него пошло пятнами, и белое пламя полыхнуло разом, само собой. Метнулось у парня по плечу, лизнуло рукав и прыгнуло к сухой поленнице. Жар обдал мне щёку.

Я вскинул руку, перехватил пламя своей силой и придавил, прежде чем оно успело заняться всерьёз. Вернул огонь Даниле в ладонь. На рукаве у парня остался обугленный след, на поленнице чернела подпалина. Пахло палёной шерстью.

Вот теперь я поднялся на ноги, и усталость с меня как ветром сдуло.

– Фома, – я шагнул к егерю, и тот невольно попятился. – Ты и впрямь дурак, раз дразнишь человека, у которого огонь в кулаке. Сейчас загорелся его рукав. В другой раз загорится твоя башка, и тогда я тебя не успею выручить. Это раз.

Фома насупился, но смолчал.

– А теперь два, – голоса я не повышал, и от этого слова мои звучали только тяжелее. – Думаешь, я с парнем для забавы вожусь? Необученный огневик опасен для всякого, кто рядом. Для тебя в первую очередь. Я его учу держать своё пламя, чтобы оно однажды не спалило вас всех в постелях. Нечего зубоскалить.

– Так я ж не со зла, барин, – пробормотал Фома, разом сбавив тон. – Обидно стало. Мы спину гнём, а ему почёт…

– У каждого своя ноша, – отрезал я. – У тебя глаз да крепкая рука, у него огонь, с которым он и сам ещё не сладил. Языком чесать ступай в другое место. Уразумел?

– Уразумел, – буркнул Фома и, потоптавшись, убрался к поленнице.

Я повернулся к Даниле. Парень стоял красный, опустив голову, и ждал, что теперь влетит и ему.

– А ты не радуйся, что я за тебя заступился, – сказал я, понизив голос. – Ты тоже хорош. Чего огнём перед всеми размахался? Что доказать хотел?

– Так похвалили же, барин, – тихо отозвался он. – Вот и понесло.